Чего хотят женщины, что общего у артиста с наркоманом и как научиться ценить жизнь – в разговоре с французским актером и певцом накануне его первого концерта в Москве.

01 Лоран

Он играл в «гаражных» рок-группах, прежде чем в 1999-м отправиться покорять Париж. Его карьера в мюзиклах началась с мало кому известного произведения с фривольным названием «Сердечные муки французской кошечки», но дальше были куда более громкие имена – «Нотр-Дам де Пари», «Маленький Принц», «Зорро» и многие другие. Сегодня он одинаково хорошо владеет шпагой и искусством передвижения на 15-сантиметровых шпильках, поскольку актерская судьба провела его через все возможные амплуа – героя-любовника и гея-отщепенца, защитника угнетенных и завистливого злодея, нелепого Честолюбца и демонического Призрака. Несколько десятков ролей на сцене и телеэкранах и два сольных альбома – Лорану Бану сложно пожаловаться на пустоту в творческой жизни. Образ Дона Карлоса, оценить который москвичам не удалось из-за переноса показа мюзикла «Дон Жуан», – 37-ая роль в его карьере.

 

Как ни странно, об одном из самых востребованных артистов французского мюзикла известно на удивление мало. Musecube воспользовался шансом исправить ситуацию и встретился с актером, певцом и просто импозантным мужчиной Лораном Баном накануне его совместного концерта с Андреем Бириным.

 

…Одна из самых больших фотостудий Москвы оправдывает свое звание – блуждая по запутанным коридорам бывшего производственного гиганта в поисках арт-пространства с кодовым названием «Сад», где запланирована встреча, начинаешь ощущать себя героем повести Стругацких, потерянным в недрах НИИЧАВО: все знают, что искомое помещение где-то есть, но никто не может сказать, где конкретно. Отчаявшись успеть к назначенному времени, я обнаруживаю наконец администрацию, где с облегчением узнаю, что ключи от «Сада» на месте, следовательно, французский гость и его команда еще не появлялись.

 

Честно говоря, я шла на это интервью с некоторым предубеждением. Знаете, есть такие красавчики, которым все в жизни дается легко. Судьба их балует с юности – уже в школе в них влюблены все девчонки в классе. Они слишком популярны, чтобы страдать от излишней скромности, и слишком красивы, чтобы быть настоящими. Я ожидаю увидеть типичного любимчика публики, поверхностного и претенциозного, но вместо карикатурного Дон Жуана неожиданно встречаю истинного Дон Кихота.

 

Лоран появляется в сопровождении русских друзей ровно в назначенное время, обремененный чемоданом, словно только что из аэропорта. Паркует чемодан и здоровается сдержанно, без тени улыбки. По дороге в «Сад» я узнаю, что в Москву он прилетел вчера, бывал здесь уже три раза и неплохо знает город – в 2010-м он застрял в столице на две недели из-за исландского вулкана.

 

Несколько минут спустя мы уже в фотостудии, больше напоминающей оранжерею: плетеные кресла под сенью пальм и пластиковые фрукты в корзине на столе. Лоран сидит, закинув ногу на ногу. Он действительно неприлично красив. Его благородный профиль и не менее благородный анфас сделал бы честь любому аристократическому роду, а спортивная фигура – обложке журнала Men’shealth. Одет он, впрочем, просто, даже аскетично: черная футболка, джинсы цвета хаки и ботинки в стиле милитари – сейчас он больше смахивает на рядового американских ВВС в увольнении, чем на популярного артиста французской сцены. И, пожалуй, даже самый придирчивый взгляд не нашел бы в нем признаков позерства. Привычным жестом он то и дело смахивает падающие на лоб пряди, так и не дождавшиеся расчески, и, кажется, даже не замечает появления на авансцене фотографа с камерой на изготовку.

 

Про сцену

 

– Я впервые увидела тебя на сцене «Казино де Пари», где ты играл Честолюбца в мюзикле «Маленький принц». Помню строчки из песни твоего персонажа: «Я люблю аплодисменты, люблю славу». Надо сказать, ты был весьма убедителен в этой роли. (Смеется.) Может ли состояться артист без тщеславия, или это неотъемлемое качество для любого, кто выходит на сцену?

Конечно, Честолюбец у Экзюпери символизирует один из человеческих пороков. Он так тщеславен, что никто на него не смотрит – он один на своей планете. И он смешон. По-моему, для профессии артиста нужно здоровое честолюбие – вера в свой талант, убежденность, что ты способен выйти на сцену, чтобы играть, петь или заниматься любым другим искусством, и уверенность, что публике это будет интересно. Без этого и начинать не стоит. Но помимо здоровой уверенности есть нездоровая. Нездоровая ведет к тщеславию, что само по себе – дурная вещь. Человек выходит на сцену, не обладая нужными качествами, и не понимает, почему публика его не принимает. Их ведь много – тех, кто думают, что они чудо как хороши, но почему-то их не ценят. Тщеславие нам внушает, что мы лучше других. Часто это случается с людьми, у которых еще мало жизненного и профессионального опыта, но благодаря какому-то успешному проекту они начинают считать себя пупами земли. Здоровая уверенность, напротив, помогает справиться с трудностями, поддерживает веру в свои силы.

 

– Но и от поражений никто не застрахован. 

Важно всегда помнить о том, что нужно развиваться и не бояться поражений. Принимать поражения – значит всегда сомневаться в себе и не почивать на лаврах. Даже Дастин Хоффман, Аль Пачино или Брандо – для меня это величайшие актеры – в интервью сказали бы, что вроде бы накануне им удалось нащупать нужный образ, но они все равно были не до конца уверены. Как говорил Дастин Хоффман, «я сделал все, что мог, но не был уверен, что этого достаточно». Постоянные сомнения и серьезная работа. Ведь успех дается работой, а тщеславные люди редко бывают трудоголиками – и не понимают, почему же ничего не получается. Я же лучший! (Улыбается.) Да, нужна уверенность в себе, чтобы сказать: «Я смогу добиться успеха», но потом нужно работать и не считать себя лучшим.

 

– Когда ты понял, что в тебе есть качества, необходимые актеру?

В детстве я был очень застенчивым. Семейные трагедии, которые, к сожалению, пришлось пережить, замкнули меня в своем мире. Но я всегда был уверен, что во мне есть какие-то силы, которые не находят выхода в обычной жизни. Выход им дала сцена. Не то чтобы я сказал себе: «О да, я могу быть артистом!» – нет, просто сцена стала для меня отдушиной. Словно я жил в замкнутом пространстве – и в какой-то момент дверь открылась. Для меня выход на сцену – вовсе не способ сказать всем: «Смотрите, как я могу». Я доказываю себе, а не другим. Из-за событий моего детства поначалу мне казалось, что выхода нет – жизнь слишком сложна, тяжела и запутана, поэтому лучше и не пытаться. Искусство – сначала живопись, потом сцена – помогло мне выразить себя (Лоран изначально учился на художника-графиста. – Прим. автора). Как ни странно, перед людьми, которых не знаешь, самовыражаться проще. Перед двадцатью тысячами незнакомцев в зале легче, чем перед одним-двумя людьми, которых знаешь и которые для тебя важны. Парадокс.

02 Лоран

– Анонимность помогает?

Не знаю… На сцене ты обращаешься к людям, но при этом словно защищен своей ролью. С собственными песнями по-другому, конечно, там больше о себе, о своей жизни. Это, кстати, очень эгоцентрично – считать, что людям интересна твоя жизнь. На самом деле им плевать. Поэтому, как и любой автор или композитор, я стараюсь, чтобы в моих песнях люди могли услышать отзвуки своей жизни, сказать себе: «Я понимаю, о чем это». Мои слова становятся их словами. Когда такое удается, это действительно здорово.

 

 

– На одном из твоих выступлений в Сеуле зрители так кричали, что ты не мог петь, потому что они заглушали звук в наушнике. Скажи честно, что чувствует артист на сцене в такой момент, когда перед ним толпа, обезумевшая от восторга?

Мне посчастливилось неоднократно переживать такие моменты, поскольку я играл во многих популярных мюзиклах и давал успешные сольные концерты. Китай распахнул мне объятия – у меня каждый раз аншлаги. На концерте в Шанхае, когда две тысячи человек достали зажигалки и зажгли огоньки, они меня невероятно растрогали: эти две тысячи были там ради меня – не ради спектакля, в котором я играл, а ради меня. В такие моменты чувствуешь единство с залом, и это производит сильное впечатление… Поначалу сцена была для меня отдушиной, но в какой-то момент я подсел на адреналин от сцены. Сцена – это наркотик. На нее очень страшно выходить в первый раз, но потом, когда ты уже там, ощущения… словно… (Судорожно хватает ртом воздух.) Сцена приносит мне настоящее наслаждение. Это мой двигатель. А когда еще видишь подобную реакцию публики, то понимаешь: вот он, момент истины. Ощущение полета. Ты словно дозу наркотика получил… я могу лишь предполагать, поскольку не пробовал наркотики, но это, вероятно, оно. Ты как будто под кайфом.

03 Лоран

– Ты играл Сальери в рок-опере «Моцарт». Творческое соперничество, переходящее в зависть, – история старая, как мир. Кого-то такой климат отвращает, кого-то наоборот, подстёгивает, стимулирует работать упорнее. Как ты относишься к конкуренции?

Я вообще не сравниваю себя с другими. Не говорю: «Вот он получил роль, которую мог бы получить я… Вот тот хороший актер, а этот не очень…». Какой смысл тратить на это время, пусть каждый живет своей жизнью. Для меня сцена – мой личный челлендж. Моя цель в спектакле, как и в любом другом занятии, – превзойти самого себя, раздвинуть собственные пределы. Я не прошел кастинг? Потому что был не на высоте, либо режиссеру требовался актер с другими данными, а вовсе не потому, что кто-то мне помешал, и он во всем виноват. Я не ощущаю соперничества как такового или зависти – с коллегами мы остаемся друзьями. Я больше склонен думать, что всегда есть пространство для внутреннего роста. Если я что-то упустил, то причина в моих страхах, стрессе, каких-то внутренних преградах, преодолевая которые, двигаешься вперед. Так в каком-то смысле закаляется дух, получаешь возможность развиваться и учиться новому. Банальный пример: выучить иностранный язык. Мне пришлось это сделать ради спектакля, хотя это было сложно. Но я решил, что мне это нужно, и я этого хочу. Это знание мне не раз пригодилось потом, чтобы общаться с людьми, путешествовать, петь на другом языке, учиться на языке. Или, допустим, чечетка. Этому навыку всю жизнь можно учиться, это годы работы. А мне предстояло выйти на сцену через три месяца, причем быть ведущим танцором в группе. Ты понимаешь, что это нереально, и занимаешься часами днем и ночью… Или фехтование с двух рук в «Зорро». Я помню, у меня болело буквально все [после тренировок], но это было так здорово! А в мюзикле «Присцилла — королева пустыни» я играл травести, и мне нужно было научиться ходить на 15-сантиметровых каблуках и мгновенно менять костюмы. Это вызов, и это страшно интересно, потому что такие ситуации двигают тебя вперед.

 

– Ты в профессии уже двадцать лет. Мироощущение меняется со временем?

Чем старше становишься, тем больше понимаешь, что мир не такой, как кажется. В сорок или шестьдесят лет уверенности у тебя куда меньше, чем в двадцать – учишься остерегаться во всем, и в любви, и в дружбе в том числе. Получаешь пощёчины от жизни и становишься осторожнее, меньше доверяешь, меньше готов отдавать. Грустно, конечно, поскольку доброжелательность и щедрость – это на самом деле хорошие качества, хотя в нашем мире это уже не добродетель, а слабость. Доброта тебе боком может выйти. Но мне плевать. Я стараюсь сохранять это в себе. Мне везло в профессии, я играл в прекрасных спектаклях, когда каждый вечер в зале по пятнадцать тысяч зрителей, когда ты имеешь успех у публики, и можно вообразить себя Ди Каприо на «Титанике»: «Я – король мира!». (Со смехом широко разводит руки.) Но жизнь учит, что успех не длится долго – он приходит и уходит. Так что не стоит зазнаваться, нужно сохранять скромность и уважение и понимать, что все относительно: сегодня ты на коне, а завтра жизнь даст тебе под дых.

 

– Скажи, где брать силы, чтобы подниматься после ударов под дых?

(С улыбкой.) В этом как раз красота игры. Смысл не в том, чтобы все время выигрывать, а в том, чтобы суметь подняться после поражения. Именно эта сила двигает нас вперед. Если все время выигрываешь, ты не учишься преодолевать сложности, застреваешь в состоянии плато, не чувствуешь настоящей жизни. А когда получаешь в лицо и каждый раз поднимаешься, то начинаешь ценить жизнь и по-настоящему важных для тебя людей.

 

Про жизнь

 

– На твоем последнем альбоме меня впечатлила кавер-версия песни Дэвида Гетта “Dangerous”. Такое ощущение, что рефрен «Это так опасно, что я хочу повторить» – прямо про тебя. Или я ошибаюсь?

Это лейтмотив моей жизни. Моя жизнь – это челлендж. Ведь в конце концов мы все умрем, и цель, по крайней мере, для меня, – постараться наполнить жизнь под завязку, успеть сделать как можно больше за отведенное время. (Говорит медленно и внушительно.) И если я могу делать добро людям, которые того достойны, и воздать по заслугам той сволочи, которая этого заслуживает… В наше время доброта и благородство делают тебя слабым. Мне кажется, что у меня есть эти качества, но я не боюсь противостоять разной нечисти и даже нахожу в этом удовольствие. Поэтому вокруг меня собираются люди, которые чувствуют себя слабее лишь потому, что не имеют этой природной злости. Они просто слишком добрые. Я их убеждаю, что можно, оставаясь порядочными людьми, ставить на место этих подонков, которые зачастую берут верх исключительно благодаря своей беспринципности. Ведь когда идешь по головам, наверх пробиться проще. (С горячностью.) Только черта с два! Так быть не должно. Взглянем правде в глаза: мир полон подлости. Жизнь – суровая штука, и ты должен постоянно бороться, с того мгновения, как появился на свет, с первого крика, который раскрывает легкие, и до последнего вздоха. К этому нужно быть готовым. Именно таков для меня смысл “Dangerous”. (Убежденно.) Пусть опасно – я готов. Я хочу этого. Еще и еще. Я буду падать и снова подниматься.

04 Лоран

– В целом песни альбома показались мне достаточно мрачными. Они родились из твоего жизненного опыта?

Если предыдущий альбом “Ante” включал больше «каверов», чем оригинальных композиций, то “Prima” – результат творчества, рассказывающий о моих чувствах и первых ощущениях от этого мира. О моей жизни – матери, брате, отце, дочери, историях любви и тяжелых жизненных ситуациях, которые сильно на меня повлияли. Мне хотелось рассказать обо всем этом спокойно и взвешенно. Это печальные, мрачные образы, но у меня, к несчастью, страшно драматичная жизнь. (Смеется.) С другой стороны, именно этот опыт сформировал меня как личность и дал возможность сегодня обращаться к людям. Песня “La falaise” – о суициде, “Adieu mon amour” – о том моменте расставания, когда вы понимаете, что все кончено, “Le rêve de Rachel” – о моей дочери, которую я потерял шесть лет назад. “Terremère” – о маме, которой я лишился, когда мне был год, “L’enfant géant” – о детстве с отцом, который 25 лет провел в инвалидном кресле, и о том, как мы с братом всеми силами старались выжить. За мрачностью песен стоят тяжелые жизненные этапы. Впрочем, в любом случае нужно идти вперед, нельзя застывать на месте. И даже на краю пропасти всегда есть выбор: шаг вперед не обязательно должен обернуться падением в бездну, шаг вперед может помочь взлететь, восстановиться после пережитой драмы. И в этом сила человека, у которого всегда есть выбор – упасть или двигаться дальше.

 

– Ницше был прав? «Все, что нас не убивает, делает нас сильнее»?

Конечно. После того, что я прошел, не знаю даже, что могло бы меня разрушить… Именно поэтому теперь я придаю большее значение тому, что действительно важно – времени, проведенному с теми, кого любишь – с семьей, детьми, а не тем поверхностным вещам, в которых тонут большинство людей, как это ни ужасно. Мы ведь часто не сразу понимаем, что для нас действительно важно, и тратим время на глупости… Какое-то философское интервью получается! (Смеется.)

 

– И это здорово. А деньги – это важное или поверхностное?

Деньги тоже важны, конечно, я не отрицаю. Нужно содержать семью, я хочу для них красивой жизни, хорошее образование для детей… К тому же, у меня еще трое подопечных – в Африке, в Южной Америке и, кажется, где-то в Камбодже. (Глядя в недоумевающие глаза интервьюера.) Есть такая организация “Le plan”, они помогают детям. Я являюсь крестным отцом трем ребятам. Для меня это важно, любые несправедливости в отношении детей просто выводят меня из себя…

 

– Что подразумевает роль крестного отца?

Просто отправляю им денег каждый месяц. Из фонда, конечно, присылают подтверждающие письма, фотографии ребенка с семьей, рассказывают, что они сделали [на пожертвованные средства]: вот колодец в деревне построили. Меня это трогает, я себе говорю: «Это немного облегчит им жизнь, добавит чуть комфорта». Ведь это дети из страшно бедных мест. У них нет ничего. Буквально ничего. Они ходят за водой с ведрами и черпают ее из ямы. И, бог мой, если я могу отправить им сколько-то денег, чтобы немного помочь – нужно это делать.

 

– Давно ты этим занимаешься?

Три года.

 

– Как все началось?

Просто однажды получил рекламный проспект. Конечно, проверил, что это не мошенники. Я им написал, и в ответ они прислали реальные фотографии с написанным детской рукой текстом. Ладно, верю. С тех пор и занимаюсь этим. Я еще участвую в проекте Big Up Video, на этом сайте [www.bigupvideo.com] люди за плату могут заказать адресные видео-поздравления от артистов. Например, на день рождения поклонника его друзья могут заказать для него отрывок песни [в исполнении артиста]. Полученные деньги тоже перечисляются в благотворительную организацию “L’évasion pour un sourire”, которая помогает детям, находящимся в больницах с онкологией. Если я могу как-то помочь этим ребятам, то я пытаюсь что-то делать. Ведь это всего лишь песня. Это ерунда.

 

Про друзей

 

– Однажды в интервью ты назвал Россию страной сумасшедших. Давай уточним: это комплимент?

Конечно! Я люблю безумие – оно дает выход угрюмости и мрачности. Когда я застрял в Москве из-за вулкана, меня водили по городу два гида, две девушки, потому что мне было совершенно нечего делать. (Смеется.) Stage Entertainment (компания, занимавшаяся постановкой мюзиклов в России. – Прим. автора) очень любезно разместила меня в отеле, я гулял по Москве целыми сутками, и за это время насмотрелся всякого. Например, я ужинал в ресторане, который размещался на последнем этаже в недостроенном здании! Ты едешь в лифте между этажами, а вокруг кабели какие-то свешиваются, и ты думаешь «О-ля-ля, сейчас грохнемся». Я попадал на какие-то совершенно сумасшедшие вечеринки с безбашенными людьми… Но мне это нравится. В то время я много вращался в артистической тусовке, общался с людьми искусства, а они иногда бывают немного не в себе. В людях, встреченных мною в России, тоже что-то есть такое, не от мира сего. И, конечно, публика – она тоже сумасшедшая. Концерт «3 часа в Париже» (концерт, собравший в 2016-м году в Кремле звезд французских мюзиклов. – Прим. автора) был невероятным по отдаче зала. Я помню свои ощущения тогда на сцене – какой-то атомный взрыв. Люди снимали на телефоны, махали руками, пели и танцевали. И все это в Кремле. (Смеется.) От публики исходила такая невероятная энергия, что я подумал: «Они сумасшедшие! Я обязательно сюда вернусь».

 

– Как родилась идея совместного концерта с Андреем Бириным?

С Андреем мы познакомились десять лет назад благодаря мюзиклу «Зорро», когда я приехал с показательными выступлениями в Москву по приглашению русских постановщиков. Я знаю, что у России и Франции исторически много общего, русские любят французский язык – настолько, что когда в соцсетях я начинаю писать на английском, русские меня останавливают: «Стоп! Никакого английского! Пиши на французском». Меня невероятно тепло встретили в Москве тогда. Андрей очень открытый и легкий в общении человек. Потом благодаря общим знакомым, в частности, Татьяне Письман, мы встретились в Париже, поговорили и решили: а почему бы не сделать совместный концерт в Москве? Забавно, что год назад, когда мы планировали дату концерта, я еще не знал, что буду играть в мюзикле «Дон Жуан». А когда несколько месяцев спустя прошел кастинг, оказалось, что московские гастроли мюзикла состоятся сразу после моих концертов. Даже специально невозможно было бы запланировать лучше. (Московские гастроли мюзикла «Дон Жуан» в марте 2020 по причине пандемии коронавируса были перенесены на январь 2021. – Прим. автора.)

05 Лоран
Лоран Бан и Андрей Бирин

– Получается, все благодаря друзьям и счастливому случаю. Кстати, какие качества ты ценишь в друзьях?

Честность и искренность – наверное, первое, на что все обращают внимание. И надежность – это качество, к сожалению, сегодня мало ценится. Я немного старомоден. Например, очень серьезно отношусь к данному слову, даже если из-за своей принципиальности оказываюсь в полном […] (звучит крепкое выражение), прошу прощения, в сложной ситуации. Тем хуже для меня. Я дал слово, я его сдержу. Я буду рядом, когда все хорошо, но и когда все плохо тоже. От друга я жду примерно того же. И рассчитываю, что друзья будут привносить в жизнь позитив, а не наоборот. К сожалению, особенности моей профессии таковы, что не всегда понятно, какие причины заставляют людей быть рядом с тобой. Думаешь, что это дружба, а может статься, что это зависть или желание что-то от тебя получить. Я достаточно открытый и не жадный человек, и часто на этом попадался. Думаешь, что люди искренние, встречаешь их с распростертыми объятиями, а оказывается, что у них были свои собственные интересы, и они тебя предают. Меня нередко разочаровывали, поэтому теперь я стал более сдержанным: у меня тысячи знакомых, но мало друзей. Зато им я доверяю.

 

– Сложно играть по правилам, когда для других они не писаны.

Да, потому что у тебя создается ощущение, что это ты дурак. Мы углубляемся в философию, но, к сожалению, современному обществу не близки подобные ценности. Телевидение и соцсети пропагандируют наветы за глаза, главенство личных интересов и поверхностность. Глубоко никто не копает. К примеру, в соцсети у тебя сорок претендентов, первый не нравится – все, следующий. Отношения потеряли в качестве и глубине, никто не дает себе труда вдаваться в подробности. Возьмем даже способность прощать. Человек может сделать ошибку, и его можно простить, если он тебе дорог. Но сегодня люди торопятся избавиться от человека – все кончено! – потому что им кажется, что выбор бесконечен, и у них множество альтернатив. Но это не правильно. Нужно уметь прощать тех, кто нам дорог.

 

– Социальные сети так изменили людей?

Соцсети принесли немалого хорошего в нашу жизнь. Например, медики по всему миру обмениваются информацией о вирусе (о коронавирусе – Прим. автора), им удалось расшифровать его структуру – такое глобальное взаимодействие стало возможным благодаря социальным сетям. Но есть и негативные стороны: соцсети неконтролируемы, и некоторые этим пользуются. Например, буллинг в школе. Раньше он хотя бы ограничивался стенами школы, дома в семье ребенок мог быть спокоен, а теперь если травят в школе, то травля продолжается и в соцсетях – нигде не спрятаться, тебя везде достанут. Это ужасно. Я не поклонник соцсетей. Я ими пользуюсь в целях промоушена, поскольку деваться некуда, но я их не люблю.

 

– Тебя самого обижали в школе?

Меня нет. Хотя я поначалу не очень влился в коллектив – я носил такие большие очки, был ботаником, хорошо учился, постоянно тянул руку отвечать, и из-за этого школьные хулиганы вечно хотели набить мне морду. Но в 13 – 14 лет я сильно вытянулся и вырос почти до метр восемьдесят, поэтому меня не доставали. А благодаря моим способностям к рисованию со мной хотели общаться – отпетые забияки подходили и спрашивали: «Можешь мне нарисовать мотоцикл? А череп? А скелет?».

 

– «Нарисуй мне барашка»? (Цитата из «Маленького принца». – Прим. автора.)

Ага. (Смеется.) Я рисовал, и они говорили: «О, здорово! Давай дружить. Если кто обидит, скажи мне». Так что у меня не было проблем. Но я вечно встревал, когда мне казалось, что творится несправедливость и обижают слабого. Мне всегда был свойственен этот дурацкий дух Зорро, из-за которого я постоянно попадал в идиотские ситуации. Я не выношу суд Линча или когда все на одного, поэтому то и дело приходилось драться. Но это ерунда. Я думаю, что убеждения нужно отстаивать. Для меня в этом вопросе все предельно ясно: если я во что-то верю, то иду вперед, а если все обернется плохо – ну что ж, это мои проблемы. Я ни на кого ответственность не перекладываю – это очень помогает быть честным с собой и сохранять внутреннее равновесие: я делаю то, что считаю нужным, и чувствую себя свободным.

 

Про женщин

 

– Твой образ травести в «Присцилле» заставил меня вспомнить старый фильм с Мелом Гибсоном «Чего хотят женщины». Эта экстравагантная роль не помогла тебе понять, чего они все-таки хотят?

Женщины? (Убежденно.) Никто не знает, чего они хотят. Я даже сейчас этого не понимаю. Женщины ведь очень разные. Когда мне было семнадцать, я думал, что женщины – это такие романтичные создания, которым нужны стихи и принцы на белых конях, ну и все в таком духе. Пока не понял, что в каждой женщине есть своя темная сторона. И тем лучше. Женщина, которая хочет просто сексуального удовольствия, имеет на это право, и мачисты не должны клеймить ее проституткой. Женщина имеет право просто наслаждаться жизнью, не выходя замуж и не рожая детей. И имеет право не быть за это судимой. Она имеет право на то уважение, которое каждый человек должен своему ближнему. Считать женщину существом низшего порядка по отношению к сильному полу – большое заблуждение. Если женщина хочет поддаться влечению, пусть лишь на одну ночь, она имеет на это право. Чего хотят женщины, зависит от женщины, у каждой свои желания, нельзя всех под одну гребенку – вот что я понял со временем. Мужчины ищут только развлечений, а женщины стремятся создать семью? Нет, все зависит от возраста и жизненного этапа.

 

– Ты не сторонник навешивания ярлыков.

По-моему, всех – и мужчин, и женщин – нужно принимать такими, какие они есть – одни романтичны, другие сексуальны, третьи порочны… Пока это не затрагивает чужие свободы – почему нет? Нет, я не поддерживаю пороки – извращения, особенно в отношении детей, выводят меня из себя. Сейчас во Франции один за другим вспыхивают скандалы, в частности, в спорте, в католической церкви: вскрываются ситуации, когда сексуальные извращенцы годами безнаказанно пользовались своей властью. Я не говорю «это католики такие» – это касается любых религий, любых ситуаций, где у человека появляется власть. Когда к нему прислушиваются и за ним следуют, а он предает доверие в силу своих извращенных желаний – вот тут возникает проблема. Я узнал ужасную историю, которая произошла во Франции: хирург, более двадцати лет оперировавший детей, делал с ними страшные вещи. Как такое возможно? Воспользоваться доверием родителей, доверием ребенка, который говорит себе: «Ну это же взрослый, а я болен…». Или мужчина, который бьет женщину, а она его любит и готова мириться с чем угодно. Недопустимо такое. Нужно уважать своего ближнего, но, к сожалению, в нашем обществе эти идеи не очень поддерживаются. (Криво улыбается.) У нас каждый сам по себе, все считают, что могут делать, что хотят, не уважая других.

 

– К вопросу о власти. Можно ли утверждать, что и артисты ей наделены – ведь к ним тоже прислушиваются и за ними следуют?

Вокруг артистов всегда был определенный ореол очарования. Это очарование сцены. И порой оно ослепляет. Люди придумывают себе неизвестно что, и артисту ничего не стоит ими манипулировать. Я очень хорошо помню, как поклонницы, главным образом в Париже, когда я играл в «Нотр-Дам де Пари», говорили: «Ты пел эту песню для меня. Я знаю! Я видела твой взгляд». А на сцене тебе прожекторы в лицо светят, ты вообще ничего не видишь в зале. Ты ей отвечаешь, что это не так. Или влюбленная девчушка говорит: «Я люблю тебя, что ты мне скажешь?». И что с ними делать? Отвечаешь, что ты всего лишь играешь роль, и она не должна… А кто-то воспользуется ситуацией, понимая, что человек напротив не владеет собой. Нет, я не бросаю ни в кого камень, так всегда было. Умение затрагивать чувства людей – посредством религии, политики или искусства – дает власть. Но обладая способностью вызывать в людях эмоции, нужно уметь не злоупотреблять этой силой.

 

– Ответственность – оборотная сторона силы.

Именно. Не помню, чье это выражение, но «большая власть предполагает большую ответственность». Надо уметь держать себя в руках. И опять-таки, требуется обоюдное согласие. Как только одну из сторон принуждают, возникает проблема. Ну а если все согласны… Сколько было артистов – настоящих Дон Жуанов с тысячами любовниц или женщин-звезд, имевших тысячи любовников? Каждому свое. Но однажды они женились или выходили замуж, заводили детей. Среди всего этого можно найти родственную душу.

06 Лоран

– А для тебя она какая?

Родственная душа – тот человек, с которым вы будете счастливее, чем без него. Если рядом со мной женщина, которую я люблю, она любит меня, и каждый день рядом с ней наполняет меня, помогает раскрыться, способствует развитию, и с ней я счастливей, чем был бы без нее – я полагаю, что это та самая женщина. А иногда быть вместе – страшное испытание. (Смеется.) Если от отношений только проблемы, в них нет смысла. Человек рядом должен расти вместе с тобой, желания и потребности должны быть схожими. Когда один опытный, а второй нет, сначала страсть и искры, а потом вы понимаете, что отношения не клеятся, потому что вы на разном уровне развития. В отношениях нужен баланс. Когда я был моложе, я полагал, что нужно показать характер. В результате мы вечно ругались и постоянно были на ножах. Некоторые из моих отношений были страшно разрушительными, приносили одни страдания, но мы все равно оставались вместе – у нас же страсть, эмоции! Это так глупо. (Улыбается.) Вы вместе не для того, чтобы страдать, вы вместе, чтобы расти и развиваться. Осознав это со временем, я понял, что человека, который сможет мне это подарить, я узнаю сразу же. А разрушительная страсть не приносит счастья. Это сильные чувства, которые сладко проживать, но они слишком деструктивны.

 

Про будущее

 

— На сцену возвращается рок-опера «Стармания» – та самая, что когда-то подарила тебе желание петь. Планируешь участвовать в кастинге?

Уже участвовал, но не прошел по возрасту: для Зеро Жанвье я слишком молод, для Джонни Рокфора слишком стар. Непопадание в возрастные рамки для роли – есть такая неприятная штука для актера. Нестрашно, главное, я попытал шанс. Действительно, «Стармания» для меня – символическое произведение, но моя творческая жизнь и так наполнена сейчас, кроме того, я больше сосредоточен на собственных проектах. Думаю, «Дон Жуан» будет моим последним мюзиклом. Не вижу, что бы еще могло меня заинтересовать.

 

— Роль Дона Карлоса не бросила тебе никаких вызовов?

Нет. В «Дон Жуане» мне были интересны две вещи: еще раз поработать с Николя Талларом, продюсером «Нотр-Дам де Пари», «Моцарт. Рок опера», а также отправиться в международное турне с красивым спектаклем и прекрасными декорациями – то есть сделать того, чего я никогда не делал, а именно использовать мюзикл для продвижения собственной карьеры. (Смеется.) Да, теперь мне хотелось бы чего-то более личного. Все-таки я задержался в мюзиклах на целых двадцать лет. Но теперь уже все. Я не чувствую больше внутреннего желания этим заниматься. Мне по-прежнему интересно видеть новых людей, мне нравится быть частью команды – в «Дон Жуане» подобралась прекрасная труппа. Но я чувствую, что уже не получаю того удовольствия от игры, что было раньше. А раз нет удовольствия, нужно переходить к чему-то другому! «Удовольствие – все, что мне нужно!»*. (Смеется.)

* цитата из либретто мюзикла «Дон Жуан»

 

Специально для Musecube

Над материалом работали Ирина Никифорова, Екатерина Суркова

Фотографии Маруси Гальцовой

Фотографии Маруси Гальцовой с фотосессии артиста в фотостудии Cross+studio можно посмотреть здесь 

Musecube выражает благодарность Татьяне Письман и Андрею Бирину за организацию интервью

 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.