Лавр — история любви
Фото предоставлено пресс-службой театра

Не представляю ощущение человека, пришедшего на премьерный спектакль «Лавр» и не прочитавшего книги. Раздражение и растерянность? Попытка собрать пазл без намека на оригинальную картинку? Опереться не на что. Отсюда смешки в трагических местах, и какая-то общая нервозность. Тяжело было прорваться через хождение актеров по сцене в течение первой четверти часа… обрывочные фразы, предметы, которые то ли категорически что-то символизируют, то ли для пущей средневековой важности лежат. Я с тоской начала ждать момент, когда зрители начнут выходить. А я такие моменты не люблю. Но зрители в зале, похоже, не любили, как и я, поэтому с двойным вниманием принялись ждать завязки. И ожидание было вознаграждено. Как, впрочем, вознаграждается рано или поздно любое ожидание.

 

Хаос на сцене стал постепенно организовываться в космос, обрывочные фразы — в монологи и диалоги. Хотя диалоги были осторожными, полумолчаливыми. За героев всегда говорил кто-то другой — всегда неожиданный другой. Сами за себя герои могли только кричать, вырывая из себя каждое слово через боль. К концу первого акта я, наконец, поняла зачем были нужны эти томительные передвижения. Это было похоже на тасование карт. В чьих-то умелых уверенных руках люди-судьбы-карты мелькали и терялись, появлялись, показывая свой статус и масть, и даже иногда в спешке раздающего, выпадали на стол, задержавшись на нем чуть дольше остальных, но той же решительной рукой убирались обратно в колоду.

 

Борис Павлович — режиссер спектакля «Лавр» взялся за тему тяжелую, неблагодарную, некоммерческую в широком смысле, но максимально развязывающую руки. Личные отношения — звучит приятно для уха и притягательно для глаз, как вечернее расшторенное окно. Личные отношения с Богом — звучит как эпитафия, надпись на камне, татуировка. Точка. Здесь не уместны комментарии. Точнее, в них нет смысла. Это ничего не изменит. Ты никогда не попадешь в чьи-то «личные отношения с Богом». Когда я читала «Лавра», моя мысль как раз от самого Лавра была далека, у меня всегда так бывает от сильной литературы — кто кого переварит, так как чтение — это некий выход из контекста, из тела, из живого организма книги. А тут сидишь и все осознаешь. Но вокруг такое все неестественно-расплывчатое, и от этой неестественности голова едет, как если бы тебе со здоровым зрением пытались навязать очки. Борис Павлович в своих интервью еще на этапе создания спектакля несколько раз употреблял фразу «обслуживать текст», и высказывал опасение по поводу такого восприятия спектакля. Спектакль — отдельный продукт, я полностью согласна, как ребенок — абсолютно самостоятельная отдельная личность от матери. Но в случае с ребенком мать желательно почитать, по крайней мере, в традиции христианской.  И спектакль имеет корни, коих разумно держаться. Режиссер «Лавра» рассказал, что сценарий — это, по сути, мозаика из показавшихся важными актерам мест романа. Ну…почему бы нет.

Лавр - история любви
Фото Сергея Рыбежского

В «Лавре» Водолазкина история схожа с житием и историей любви Ксении Блаженной, но тут история мужская, отчего намного более громкая. Не знаю, почему. Наверное, потому, что вокруг самоотречения женщины обычно только тишина и боль. А тут путь, в каждой точке которого — действие.

 

XV век. Чума. Ребенок по имени Арсений, оставшись сиротой, попадает в дом одинокого травника-лекаря, который становится его приемным дедом. Когда дед Христофор умирает, Арсений сам начинает целительствовать. К нему в дом приходит прокаженная Устина, которую он также исцеляет, принимает ее как дар, и живет с ней, скрывая от всех. Арсений скрывает ее даже беременную. Она является для него тем, о чем не говорят с другими, даже если это выглядит безумием. Повитуху на роды вызвать он отказывается — пытается принять роды сам, но ребенок и Устина умирают. И вот с этого момента для Арсения, (в дальнейшем — Устина, а в монашестве — Лавра) начинается история долгого пути отмаливания греха невольного убийства.

 

«…Когда читаешь, ты воображаешь средневековье. Изображая его на сцене, мы бы совершили предательство по отношению к Евгению Водолазкину, — говорит режиссер Борис Павлович. — Он пишет о голом человеке на ветру, не защищенном ни от погоды, ни от лихого человека, ни от времени. Самое средневековое у него и у нас — одновременность всего и сразу». Поэтому (что касаемо внешнего) в первом акте наш взгляд несколько упирается в бетонный конструктивистский забор, окружавший, как правило, советскую стройку. Возможно, каждый для себя прочтет в этом еще один зашифрованный образ.

 

Декорации Лавра — это вообще боль.  Мятые полотнища представляют из себя нечто от пэчворка до супрем Малевича и выглядят неуместно. Борис Павлович — прекрасный инклюзивный режиссер. И я подумала, возможно, сама тема «Лавра» до определенной степени — инклюзия. И «неуместность» в данном случае естественна? Но при этом спектакль получился на удивление сердечным. Не духовным, и даже не душевным — именно сердечным. Может быть кардиограмма событий спектакля несколько аритмична, но он однозначно живой — ему хочется приносить апельсины и рассказывать, сидя на краешке сцены в белом халате, о своем понимании текста.

 

Лена Ле специально для Musecube

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.