25 марта на сцене ON.Театр в рамках фестиваля «Плохого театра» прошла экспериментальная постановка спектакля-отрывка «В ожидании Годо». Был ли театр в этот вечер таким уж плохим? Этот вопрос остался без однозначного ответа. Но вот нужного эффекта устроители и режиссер добиться смогли.

Денис Шибаев, один из организаторов фестиваля, отвечая на вопросы зрителей после спектакля обмолвился, что «плохой театр» в их понимании – театр непонятный, вызывающий сложные чувства и даже некий конфуз. Все это зритель получил сполна – начиная от неожиданной трактовки текста классика абсурдизма, заканчивая длительностью происходящего на сцене. Полчаса – и артисты покинули подмостки, оставив зал в недоумении. И это был вовсе не антракт.
Театроманы, привыкшие к ставшим традиционными трехчасовым постановкам, в этот раз не знали, как реагировать на произошедшее, потому и направились за ответами к словоохотливым создателям. Увиденное вылилось в вопрос: «О чем все это было?»

Если по порядку, то в этой трактовке любителей Беккета и его главного произведения ожидало множество сюрпризов. Спектакль получился практически действием одного актера – кроме Эстрагона (Андрей Гусев) и Владимира (Олег Коваленко) на сцене больше никто не появился. Да и сами герои изменились до неузнаваемости – в их уста вложены реплики Поццо и Лакки, они сами иногда перевоплощаются в них. Да и сцена похожа больше не на сельскую местность, как в оригинале, а на мрачную тюремную камеру.

Впоследствии режиссер постановки Андрей Гусев разъяснил, что он решил уйти от классического понимания главных героев, как двух бродяг. У него Эстрагон – приговоренный к смертной казни, отчаявшийся, заблудший преступник, коротающий время в одиночке. Владимир – его совесть, его душа. Он ходит по внешнему квадрату, очерченному четырьмя свечами, стоящими по углам сцены. Иногда, снимая башмаки, он врывается во внутренний квадрат – мир Эстрагона, в котором тот обречен на вечные муки в ожидании.

Интересно и то, что режиссер дает однозначный ответ на волнующий вопрос о том, кто такой Годо. «Годо – в переводе с английского «God» – Бог. Вопросы о Боге в последнее время не актуальны на сцене, потому мы и сконцентрировались только на одной стороне пьесы, трактовали ее в ключе жизни и смерти, ожидания и духовности», — поясняет Гусев. Недаром короткое по времени действие буквально перенасыщено религиозными символами и метафорами – свечи, распятия, изображаемые с помощью пластики, мелковые силуэты на черном сукне, наконец, сам Эстрагон, сравнивающий себя с Иисусом.

Режиссер, сыгравший главного персонажа, передает его почти физическую боль, безысходность, потерю пути. Он так же, как и Беккет заставляет героя ожидать. Только по его задумке, Эстрагон ждет не призрачного Годо, а, кажется, чего-то конкретного, возможно — прощения, отпущения грехов, благословления. «Эта пьеса о том, что никогда не поздно», — загадочно утверждает Гусев.

Стоит отметить, что Андрей с командой молодых драматических артистов умышленно или нет, но следует в своей работе по стопам великого театрального теоретика и драматурга Бертольда Брехта – основателя эпического театра. Именно он был ярым противником классического зомбо-представления, в течение которого зритель мог успешно подремать, принять историю близко к сердцу, пережить страдания и злоключения персонажей, но так же легко забыть все с первыми поклонами.

Отвергая все это, он придумал целую систему взаимодействия со зрителем – приемы и тактики, позволяющие выдергивать зал из сладостно-гипнотического состояния, не давая расслабляться. Вот и в этот раз не обошлось без вставок. Для этого были использованы лирика и музыка Егора Летова – одна из сильнейших его песен «Вечная весна», поразившая некоторых зрителей своей бескомпромиссной откровенностью до глубины души.

«Вечная весна в одиночной камере
Воробьиная
Кромешная
Пронзительная
Хищная
Отчаянная стая голосит во мне…»

В этих строчках чувства героев, какими увидел их режиссер, их бесполезная борьба с собой, со своей ловушкой и, скорее всего, неизбежный проигрыш. Лучше выразить все это было просто невозможно.

Еще одной удачной художественной находкой оказалась покрышка, подвешенная посреди сцены. Изначально в качестве декорации предусматривалась лестница, символизирующая подъем ввысь, надежду для героя обрести собственный путь. Но потом неожиданно и успешно появилась покрышка – отражающая физическое и душевное состояние Эстрагона. Когда Владимир бьет по ней, Эстрагону становится больно, и он сам начинает пинать покрышку, как бы наказывая себя. Кроме того, круглый предмет – метафора для течения жизни и вечных скитаний, как реальных, так и мысленных. Все движется, отмеряется километрами, которые прошагал Эстрагон вдоль стен своей темницы. И при том, все стоит на месте, потому что уйти из закрытого пространства, он все-таки не может. Здесь свою роль сыграла и сама сцена ON.Театра – лаконичная, замкнутая и темная. Собственно, именно от возможностей пространства и исходили постановщики в своих образных затеях.

Песни Летова, покрышка, которую Владимир небрежно бреет, оставляя при этом раны на лице Эстрагона, физические упражнения, пластика, музыка, томительные минуты полного молчания, контрастирующие с исходным текстом, и пронзительные, страшные взгляды в зал – Брехт аплодировал бы стоя. Все эти находки в сочетании с прямыми обращениями к зрителю заставляют чувствовать себя, по меньшей мере, некомфортно. Иногда даже закрадывается желание уйти. Не из-за актерской игры, конечно, здесь нареканий нет – из-за дискомфорта, который испытываешь всем существом. Запланированный то был эффект или нет, но он удался и впечатлил.

Однако если с образами постановщики попали в точку, то в содержании они перемудрили, и оттого многое потеряли. Например, отдавая речь Поццо и Лакки Эстрагону и Владимиру, спутывая реплики, перемешивая личности, вырывая из контекста, нужно было разобраться, кем все же являются эти герои. Многие искусствоведы сходятся на том, что Поццо и Лакки – будущие олицетворения Эстрагона и Владимира, потерявшие Бога или высшую силу (они не знают, кто такой Годо), не сумевшие сохранить веру. У Андрея Гусева все персонажи слились в лице одного Эстрагона. Каждый является воплощением какой-либо из его сторон. Такая трактовка правомерна, но возникает путаница, потому что становится еще сложнее развести героев и их речи.

Также режиссер полностью отказывается от мальчика-посыльного – воплощение детской чистоты, приближенной к гармонии, которую никак не может обрести главный герой. В пьесе прослеживается контраст между этими персонажами, в постановке о нем говорить вообще не приходится. В итоге начинает казаться, что именно время ограничивает действие – оно не успевает завертеться, логика повествования обрывается, а многие вопросы так и остаются без ответов.

Впрочем, невозможно даже попытаться разрешить проблемы вселенского масштаба за полчаса. Уместить все мысли и ассоциации, связанные с непростым абсурдистским произведением, в столь сжатый формат. Получается нетривиальная, интересная картина, с множеством органичных авторских находок, которая, к сожалению, распадается и не выглядит цельно. Все это то ли от того, что так хаотично выхвачены темы из всеобщего контекста, то ли потому что режиссер сам не до конца ответил на главный вопрос: «О чем пьеса?» В таком состоянии этой пирамиде не хватает кубиков для того, чтобы быть устойчивой. Потому углы смягчаются, не успев обостриться, а все интересные аспекты выглядят сыро из-за отсутствия общей слаженности.

Так и не ясно, кого или чего все же ждали Владимир и Эстрагон или даже один Эстрагон со своей совестью и бременем (если следовать авторской интерпретации). То есть, режиссер, конечно, хотел, чтобы они ждали Бога. Но, кроме намеков, его там нет. Годо, кем бы он ни был, не появляется в спектакле даже через образ Эстрагона. И уж совершенно неожиданным выглядит то, что герои в финале все-таки уходят. Они исчезают со сцены также стремительно, как появились на ней. Но ведь они не смогли бы этого сделать.

Андрей Гусев признает, что идея еще требует доработки. Останутся — покрышка, тюремная камера, узкие ботинки, и Егор Летов, но что-то изменится. Что касается «Плохого театра», то он оказался совсем неплохим стартом для дерзких и умных экспериментаторов, которым есть, что сказать со сцены. Он заставил как зрителей, так и создателей взглянуть на искусство по-новому. Лишь бы этот взгляд оказался полезным.

А нам, между тем, остается только ожидать.

Ксения Щербакова, специально для MUSECUBE

Фотоотчет Алисы Чернышeвой смотрите здесь

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.