В театре «Приют комедианта» с аншлагами идет спектакль Петра Шерешевского «Идиот». Постановка заставила о себе много говорить, остро спорить. Несомненной крупной удачей в ней можно считать образ Парфена Рогожина, мастерски воплощенный Антоном Падериным. По этому случаю Марина Константинова встретилась с артистом, чтобы расспросить его о судьбоносном попадании в спектакль и роль, о трактовке  столь неоднозначного персонажа и о том, что такое счастье. Подробнее – в свежем материале.

– Спектакль «Идиот», где вам выпало воплотить образ Парфена Рогожина, стал настоящим большим событием в театральной жизни Петербурга. Зрители выстраиваются в очередь и спешат посмотреть. И для меня вы, Антон, стали отдельным радостным открытием в этой работе, просто-таки распахнулся новый горизонт. Я вас совсем не знала, нигде не видела.

– Ну, у меня в каком-то роде было схожее ощущение, что меня ранее как будто совсем не было.

– И поэтому хочется сразу масштабно спросить: как получилось так, что Антон Падерин стал Парфеном Рогожиным, каково было работать с Петром Юрьевичем Шерешевским именно в данном спектакле (я наслышана, что это не первый ваш совместный опыт) и  существовать в модернизированном материале, как вам работалось с вашими коллегами?

– Да, еще раз повторю свою мысль, что до этого спектакля меня словно бы и не было, несмотря на то, что с Петей (Петр Шерешевский – режиссер, автор спектакля «Идиот». Прим. авт.) мы выпустили два спектакля: «Замок» и «Киллер Джо». У меня вообще своеобразно складывалась биография: я закончил учебу в 2010 году, был принят в труппу Театра Комедии им. Акимова, но затем уехал на четыре года в Таллинн. До сих пор, кстати, я ловлю в разговорах коллег и знакомых отголоски той жизни. Многие даже не в курсе, где именно я живу и чем конкретно занимаюсь. Какое-то время я работал в Театре на Васильевском, например.  Вот такие извилистые сложные пути привели меня в итоге к «Идиоту». Вообще с Петей Шерешевским меня судьба свела еще в 2017 году, когда у меня был по-настоящему тяжелый период. Я часто шучу так грустно, что, мол, Петя меня просто подобрал на обочине. Но это факт. Он подошел тогда ко мне и позвал в свой маленький театр (Камерный театр Малыщицкого. Прим.авт.), сказал, что у них интересно. Так все и получилось, сложилось. Сначала был «Замок», а буквально в том же году Петр Юрьевич принес пьесу «Киллер Джо» и предложил ее почитать. Прочитав, я никак не мог понять, почему режиссер предлагает мне именно такой материал. А он спокойно так сказал: «Ну, потому что мне тут нужен убийца без зазрения совести и маньяк, который умеет любить. У тебя глаза добрые, ты подходишь» (улыбается). Я все же долго не мог понять, как мне это делать. Но Петр Юрьевич говорил, что ничего особенно делать здесь и не надо, просто запомнить какое-то свое внутреннее состояние, возникающее от прочитанного текста. Вот как-то через подобного рода перипетии родился этот спектакль, и мы еще говорили: «Ну все, теперь театр точно закроют!». Такое вот тогда было ощущение. А потом случились некие личные обстоятельства, когда я вроде бы и ушел, но не насовсем. И он еще долгое время потом хотел звать меня на постановки, ждал, когда же у нас с ним совместно совпадет по времени и возможности. А полтора года назад он мне сказал, что думает сделать «Идиота» и хотел бы меня там видеть. И уже вот этой весной раздался звонок, он официально позвал в постановку, и надо было так аккуратно все разрулить, чтобы везде успеть, нигде не потерять и никого не подвести.

– То есть с Шерешевским была некая пунктирная линия, которая в итоге и привела к роли Рогожина?

– Да-да, она как-то так шла и привела.

– Мне все-таки очень интересно поговорить про материал, про то, что это не каноническая классика, а перенос в современность. Ведь это обычно делит публику на два противоборствующих лагеря: кто-то оценивает, насколько удачен, органичен этот перенос, а кто-то вот просто принципиально не принимает осовременивание. Вам лично насколько оказался близок этот общий прием? Каково было играть не устоявшегося книжного персонажа, а фактически нашего с вами современника?

Для меня это не было новостью, так как я знаю Петю, знаю, как он работает. Петр Юрьевич говорил всегда, что мы можем только представить, как люди общались в то или иное время. Но он искренне верит: общались они абсолютно так же, как и мы сейчас. То есть если не брать в прикладном смысле сам язык, на котором писал Достоевский, ничего не поменялось.

– Да, при иной форме сохраняется прежнее содержание.

– Конечно! Он верит в то, что люди не меняются. Мы ведь говорим о неких константах, а не о быте, скажем. Любовь, страсть никуда не исчезли, вопрос денег и благосостояния крайне актуален. И еще хочется заметить, что вообще-то Достоевский был, говоря современным языком, вполне коммерческим писателем, работал за деньги. То есть не какой-то там страдающий непризнанный гений.

– Тем не менее, постоянно возникают споры-разговоры о том, уместно ли, скажем, одевать шекспировских героев по современной моде. Для кого-то это табу, признак непрофессионализма. Волна противостояний на тему «зачем так делать и можно ли так поступать режиссеру» не стихает, да и не стихнет, видимо, никогда. Лично я нахожусь среди сторонников вольных трактовок и сюжетных переносов, для меня это дополнительный способ подчеркнуть величие классики, ее вневременной характер.

  Да, согласен. Если что-то слишком быстро стало неактуальным, видимо, это пшик какой-то был, пустой звук.

– Теперь все-таки хочется подробного рассказа про коллег, ваших партнеров по «Идиоту». Как с ними работалось, как складывались отношения во время репетиций?

– Ну, с Сашей (Александр Худяков – исполнитель роли Гани. Прим. авт.) просто какая-то братская любовь уже давно. Я даже и не знаю, как она возникла. Когда мы с ним видимся, неважно, у кого какое настроение, кто откуда пришел – появляется внутреннее ощущение, что все будет хорошо. День  уже отмечен этой встречей. Это какое-то такое особое чувство, состояние… Примерно как между старшим и младшим братом, да. С Сашкой и творить легко тоже.

– То есть такое взаимопонимание на уровне перемигивания?

– Я бы сформулировал, что именно такое вот у меня происходит как раз с Петром Юрьевичем. Вообще, честно скажу: когда мы все вместе собрались, встретились на репетиции, мне было очень страшно. Из-за такой ответственной роли, из-за того, что я почти никого не знаю. Кроме того, я прекрасно представлял, кто такой Илья Дель. Мы до этого не раз и не два пересекались в каких-то общих кругах-тусовках, но совместных рабочих встреч на подмостках не было. Впрочем, спектаклей с участием друг друга мы тоже, кажется, не видели… Ой, нет, видел я его в спектакле «Шинель», точно! И для меня, конечно, он всегда был одним из топовых  молодых артистов, о которых в популярных журналах пишут.

– Да, согласна. Илья из тех артистов, которые буквально сразу обращают на себя внимание и заставляют о себе говорить в дальнейшем.

– В общем, я боялся его. Стеснялся. И я даже Пете сказал, мол, так не могу играть. А он говорит: «А мне и не надо!». Стал объяснять, что не надо мне себя с Ильей сравнивать.

– Очень наивная сейчас будет моя реплика – а разве это не было сразу понятно? Вы разные, но вы и должны быть разные. И вообще все люди разные, и это по-своему замечательно. Сравнивать себя с кем-то другим не очень правильно.

– Да, совершенно верно, но это не мешает нам восхищаться кем-то достойным. Я смотрел на Илью и понимал, что мы разной психофизики, фактуры.

– Да, а теперь вот представьте, каково было Настасье между такими двумя разными типажами выбирать!

– Но при этом у нас с Ильей обнаружилось много общего: мы появились на свет с разницей в один день буквально, дочки наши родились в один год…

– Настоящая кармическая связь…

– А потом еще вдобавок мы узнаем, что и у Тани (Татьяна Ишматова – исполнительница роли Настасьи. Прим.авт.) день рождения в апреле, близко к нашим. То есть мы такие три Огня, три Овна – убойное сочетание, конечно. Так вот, с Ильей мы как-то аккуратно присматривались друг к другу.

– Но это объяснимо, вам же предстояло соперников играть.

– Я, кстати, не слышал от Пети, что мы играем именно соперников.

– Хорошо, а как он тогда формулировал вам ваши отношения, какой вкладывал посыл?

– Петя вообще, кажется, никак это не обозначал. Он просто принес изначально несколько листочков с текстом, их действительно было совсем немного, и объявил: «Ребята, это все, что есть. Давайте попробуем это почитать, больше я ничего не сочинил».  Мы почитали какие-то огрызки сцен и начали думать.

– То есть фактура уже наполнялась непосредственно по ходу репетиций?

– Да. И вот наши человеческие отношения как Ильи Деля и Антона Падерина преломились в сцене поезда, когда я ему говорю: «Знаешь, у меня такое странное ощущение, что я тебя как-то полюбил». Совершенно честно заявляю, и без каких-либо подтекстов. Это действительно так. То есть в Илье я обрел какую-то родственную душу, и я надеюсь, что это взаимно. У нас ни разу не было конфликтов на почве работы. То есть их в принципе за время репетиций не было, а с Ильей так и подавно. При этом я понимаю, что он нормальный живой человек, со своими ошибками и слабостями, и возникает сразу какое-то такое спокойствие.

– Про старшее поколение артистов тоже хочется вас расспросить. Как работалось с ними?

– Татьяна Владимировна (актриса Татьяна Самарина, засл.арт. РФ. Прим.авт.) – замечательная. Она была в некотором смысле растеряна, когда не понимала, где именно заканчивается ее та или иная сцена. Что-то в духе «А у меня здесь все?». Но при этом ее незримая такая помощь была очень важна, она вместе с Геной (артист Геннадий Алимпиев. Прим.авт.) присутствовала на репетициях даже тех сцен, где сама не играла.

– Не могу не отметить, что Геннадия Алимпиева молодые артисты, занятые в спектакле, называют именно Геной! Это говорит о человеке многое, мне кажется.

– Ну, он мне сразу сказал, что его можно называть и на «Вы», но как-то я все же звал его Геной, иногда – Геннадием. Вот Гена тоже приходил, когда его сцен не было, за что ему огромное спасибо. Если говорить про рождение сцены в поезде (знакомство Рогожина и Мышкина. Прим.авт.), то он как раз в тот день был и помог нам именно своим присутствием, взглядом со стороны. Возвращаясь к разговору о Татьяне Владимировне, замечу, что она нам всем была такая мама. Ее какая-то светлость и доброта, некое спокойствие, даже голос – все это действовало умиротворяюще. И когда я смотрел за их сценами (по большей части ведь меня там не было!), они вызывали во мне улыбку, смех, какое-то внутреннее тепло. Там ведь действительно не особо можно разыграться как-то широко, что-то такое значимое создать. Но все, что они делали, было идеальным попаданием, всего оказывалось в меру – сколько и нужно.

– Теперь о женских персонажах: Аглая (актриса Анна Саклакова. Прим.авт.) и Настасья, разумеется.

– Аглая – это Анечка Саклакова, которую я тоже очень люблю, мы с ней  заняты в спектаклях театра им. Акимова. Невероятно рад, что она с нами в этой истории, в нашем общем путешествии. По-моему, отличный старт, я верю в нее. Для меня это какое-то пятно света, что-то такое невинно-наивное…Скажу, быть может, прямолинейно – это красота в спектакле. Чисто эстетически. Ее стать, ее внешние данные – совершенно прекрасно! Я всегда ею любуюсь, когда наблюдаю за ней в спектакле, ведь непосредственно общих сцен у нас фактически нет, только лишь мое появление на дне рождения Настасьи. У нас с Аней очень доверительные отношения: она часто советуется со мной по тем или иным творческим вопросам, я стараюсь ее как-то поддержать и успокоить. Ей, пожалуй, здесь тяжелее всех, и я это понимаю. Ни в коем случае не хочу говорить о какой-то нехватке опыта. Опыт вообще штука такая…

– Хорошо. А про Таню Ишматову, воплотившую роль Настасьи, что можете сказать? Она же по сюжету страсть-страсть.

– Это страсть, да. Не скрою, у меня были сомнения, да и я вообще не знал, кто она такая. Открою секрет: еще полтора года назад, когда Петя только задумывал «Идиота», он сказал мне, что видит в роли Настасьи актрису из фильма «Дылда» (речь о Виктории Мирошниченко. Прим.авт.). Понятно, что это был бы совершенно иной спектакль. Я тогда знатно удивился, конечно. Но ведь и на роль Мышкина Петр Юрьевич рассматривал Никиту Кукушкина из «Гоголь-центра». Рассматривал всерьез, велись переговоры… До последнего было неизвестно. Но сочетание самых разных факторов привело к тому, что в итоге от этих кандидатур все-таки пришлось отказаться, хотя театр был готов пойти и на это, несмотря на чисто логистические неудобства. Теперь возвращаемся к Тане… Когда я ее впервые увидел, такую изящную и хрупкую, у меня, скажу абсолютно честно, возникли вопросы. Я не понимал, как воплощать своего персонажа, глядя на нее. Как испытывать именно чувства Рогожина, то есть страсть. Как ни крути, отношения мужчины и женщины строятся вокруг тела в первую очередь. Понятно, что в книгах обычно пишут что-то в духе: «Я увидел ее чудесные глаза, влюбился и больше ни на что не смотрел». Но это странно, правда. Мы все равно должны испытывать некое влечение. А у меня было странное ощущение, что я рядом с ней такой большой неуклюжий медведь, который боится ненароком покалечить. Но как иначе относиться к такой Настасье в Танином воплощении? Рядом с ней мне было сложно управлять собственным телом – пару раз на репетициях я ее даже задевал-сшибал. Но ведь может же быть в мужской любви такой вот отеческий оттенок, верно? А Петя радостно говорит: «Антон, мне как раз это от тебя и надо! Ты абсолютно верно все тут чувствуешь».

– Тут уместно, конечно, сослаться на старину Фрейда и заметить, что Настасья-то как раз в этой истории подсознательно ищет отца. Так что все сходится.

– Да. Она ведь здесь и брошенная, и совращенная приемным отцом. Поэтому Петя так и сказал: «Представляй себя мамонтом, медведем, йети – кем угодно».

– Я еще раз повторю, что самая моя любимая сцена (и самая мощная по наполнению, на мой взгляд!), когда Рогожин снимает с Настасьи обувь, страстно ее ногу целует, а Мышкин затем аккуратно назад обувает и шнурки завязывает. Это лучшее, что можно было придумать.

– У меня только один ответ на это:  Шерешевский – гений (смеется). И это правда.

– И все-таки. Лично вы, Антон, как относитесь к Рогожину? Ведь персонаж-то непростой, противоречивый, значимый. Как его судить за содеянное? Судить ли вообще? Он положительный, отрицательный, палач, жертва? Миллион вопросов возникает сразу. Вот я смотрю на Рогожина в вашем исполнении – мне ужасно его жаль, хочется обнимать и утешать.

Я буквально на днях впервые узнал о существовании такого явления, как женский абьюз. Причем это именно психологическое насилие, не физическое. То есть как-то это можно к линии Парфена и Насти применить… Но, если честно, я и сам не знаю ответа на эти вопросы. Петя тоже не имел и до сих пор не имеет какого-то четкого представления о трактовке моего персонажа. Если попытаться ответить, как я работал над этой ролью – все равно не смогу объяснить, не знаю. Правда. Честно.

– Ага. То есть Петр Юрьевич вводит людей в некий гипноз, а потом просто выпускает спектакль.

  Я вот так скажу. Наверное, это плохо, но во время репетиционного процесса мне гораздо важнее общее. А потом уже сам себе задаю вопрос, мол, а ты-то тут для себя что сделал? Меня увлекает в первую очередь именно сочинение спектакля, полотно в целом. Идеи, смыслы как-то оказываются главнее, чем внутренняя трактовка персонажа. Петр Юрьевич на одной из репетиций вообще сказал: «Ребята, мне не нужны вот Мышкин, Настасья, Рогожин. Я хочу здесь видеть Илью, Таню и Антона в заданных обстоятельствах. Точнее, даже не в обстоятельствах, а в данной истории. Вот именно вы сами мне нужны». Собственно, в какой-то из рецензий я прочитал что-то такое: «Я восхитилась актерской игрой, но у меня возникло странное ощущение, как будто они все играли самих себя». Кажется, это вот просто ну лучший комплимент! Но вот при этом я не стал бы так строго утверждать, что мы играли именно самих себя. Это странно, правда. Я же не могу убить человека.

– Минутка фантазий и вариаций на тему. Можно ли представить себе, что условная такая Настя выбирает все-таки Мышкина? Был бы у них шанс на счастливую жизнь?

– По Достоевскому или по жизни?

– Без разницы.

– Ну, по Достоевскому все же нет. А вот по жизни очень даже возможно. Кстати, мне кажется, в наше время у нас большинство семей строится по схеме «Настя и Рогожин». Они живут-живут-живут, и все жизнь даже, возможно, проживут. Другое дело – как.  Такая вот семья, где он терпит и прощает, прощает и терпит. Но встречаются также замечательные брачные союзы типа «Настя плюс Мышкин», только со своими тоже поправками… Я не знаю… Возможно ведь всякое.

– Когда я себе пытаюсь ответить на этот вопрос, то хочется всегда сказать: «Если нельзя выбрать из двоих, надо брать сразу двоих».

– Ой, мы же третий вариант забыли! Настя и Ганя. И такие люди тоже живут, практикуя свободные отношения. Ты мне это, я тебе то: общий бизнес, совместные дела… И вот такие-то люди как раз самые успешные!

– Но вот счастливы ли они?

– А вот что такое счастье?

– Хороший вопрос. Гармония с собой и окружающим миром, я считаю.

– Ну, это же утопия.

– Хочется закончить на очень важном. Про что для вас этот спектакль?

Мне хочется ответить так: «Этот спектакль о предчувствии большой настоящей беды». Мы во время репетиций много говорили про Апокалипсис, и это плотно вошло в постановку на уровне ощущений.

С Антоном Падериным беседовала Марина Константинова, специально для Musecube.
Фотографии Елены Карповой.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.