Петербургский рок-музыкант и поэт Кирилл Комаров в декабре выступит в петербургском «Саду искусств» и в московском «Off-театре». Мы побеседовали с Кириллом о том, что связывает его с театром и почему он часто выступает с концертами именно на театральной сцене.

Кирилл, в музыкальном и литературном мире вас уже давно считают своим, а стали ли вы частью мира театрального?

Мне кажется, что я сам по себе человек не театральный, хотя в юности часто ходил в театр. Началось все в детстве, когда мама отвела меня в ТЮЗ на шекспировскую «Комедию ошибок», которая меня заворожила, я ее потом несколько раз смотрел. С тех пор я начал посещать разные спектакли.

Сейчас я в театре бываю редко, но меня связывают взаимные симпатии с московским Театром на Юго-Западе. Валерий Романович Белякович, который был его основателем и в течение долгого времени главным режиссером, использовал мои песни в театральных постановках. Я несколько раз там выступал, и мне было очень приятно услышать от нынешнего главного режиссера театра Олега Николаевича Леушина, что в этом театре меня считают своим.

Был момент в моей жизни, когда тем, что я делаю, заинтересовался Роман Виктюк. Я тогда выпустил альбом “Sensense”, это была достаточно авангардная работа. Альбом состоял из одних только слов, там практически не было музыкальных инструментов.

Виктюк пригласил меня на два спектакля — «Служанки» и «Саломея» и задавал вопросы по поводу этого альбома. Он, мне кажется, всегда был нацелен на поиск чего-то нового, на авангард, на новые, необычные способы воздействия на эмоции человека. Но дальше разговоров, к сожалению, дело не пошло. Потом тем же альбомом заинтересовался Николай Фоменко и позвал меня в то же пространство уже на свой спектакль. Кстати, одна из песен из альбома “Sensense” и была потом использована Беляковичем в Театре на Юго-Западе.

А в 90-е годы я работал на студии документальных фильмов, и мы в том числе снимали получасовой документальный фильм о БДТ. Я был одновременно ассистентом режиссёра, автором сценария и монтажером. Благодаря этому я посмотрел множество великих спектаклей.

То есть можно сказать, что театр вы буквально впитали кожей?

Да, и даже увидел немножко его оборотную сторону, потому что бывал и за кулисами, и в гримерных. Помню такой эпизод. Однажды мы договорились встретиться со съемочной группой прямо в театре. Я приехал пораньше и ждал во внутреннем дворике. Вижу: въезжает старенький автомобиль, кажется «девятка», открывается пассажирская дверь, и пожилой человек пытается выйти, но ему не хватает сил. Я подхожу помочь и понимаю, что передо мной великий актер Лебедев, он выходит из машины как совершенно больной человек.

А через три часа мы снимали знаменитый спектакль «История лошади» по «Холстомеру» Толстого. А там, помимо прочего, очень серьезные требования к физическим кондициям актера: надо играть молодого жеребца, у которого кровь кипит в жилах, который гарцует, прыгает, рвется жить. И Лебедев это играл, даже не играл, он был этим жеребцом, и я не мог поверить, что это тот же человек, который три часа назад не мог сам выйти из автомобиля. За кулисами, если я не ошибаюсь, дежурила бригада «Скорой помощи». У нас был договор с БДТ, что когда зрители уйдут, одну сцену Лебедев и Олег Басилашвили сыграют специально для нас повторно, и мы отснимем крупные планы прямо на сцене, это было нужно для монтажа. Лебедев вышел и сыграл вместе с Олегом Басилашвили на том же драйве, на котором играл, когда зал был полон. Ему было все равно, пустой зал или нет, и это меня, конечно, потрясло. Я понял, что профессионализм включает в себя, помимо всего прочего, такую вещь, как мужество. И сейчас это воспоминание мне помогает, потому что иногда выступление перед зрителями – это еще и некоторый тест на помехоустойчивость.

Вы начинали свой путь на кафедре турецкой филологии, как же получилось, что вы ушли в рок-н-ролл?

Я учился в Ленинградском университете, потом даже какое-то работал в Академии Наук, поступил в аспирантуру… Во время учебы в университете я еще параллельно занимался стихотворным переводом. Мне повезло, меня взял в ученики Игнатий Михайлович Ивановский, ученик Лозинского. Какое-то время я у него учился, и это был сильный тренинг.

Но мне со школьных лет нравилась энергия рок-н-ролла, она буквально завораживала, выражала мою суть. Эта энергия помогала мне как-то оставаться на какой-то светлой и в то же время сильной волне. И когда я поступил в университет, я через сокурсника познакомился с ребятами, которые играли на танцах. Они сказали, что хотят играть собственные песни, но у них в группе некому писать слова. Я взялся писать тексты, и через пару лет мы вступили в Ленинградский Рок-клуб в качестве группы «Присутствие» и даже достаточно внятно там прозвучали. В 1986 году на теперь уже легендарном IV фестивале Ленинградского Рок-клуба лучшими были признаны песни четырех групп: «Аквариума», «Кино», «Зоопарка» и «Присутствия». Эта наша песня «Осенний блюз» даже вошла в фильм «Взломщик». Так что эти две стороны моей жизни долгое время существовали одновременно.

Вы были неиграющим участником группы «Присутствие». Почему вы вдруг стали писать и исполнять собственные песни?

Мой друг Вадим Смоляк, очень хороший петербургский поэт, в какой-то момент был директором группы «Присутствие», и мы с ним писали песенки, например на стихотворные переводы Маршака. Сочиняли всякие рок-н-ролльчики на незамысловатые аккорды, и нам просто было весело.

Но постепенно я стал лучше понимать, как можно организовать гитару и голос, как аранжировать песню таким образом, что она будет звучать так, словно играет целая группа. То есть превратить песню в самодостаточное произведение, не требующее других инструментов. Тогда всё изменилось. Я стал сочинять песни, постепенно переходя с одной ступеньки на другую, и при этом старался анализировать свои удачи и неудачи. Каждый раз, когда я переходил на новую ступень, я удивлялся: «Ух ты, ничего себе, значит, я уже и вот так могу, что ли?»

Многие отмечают ваш особый музыкальный стиль…

Меня всегда окружали люди, которые играли на гитаре намного лучше, чем я. Я-то учился играть в деревне на завалинке и уже потом увидел, что можно сотворить на этом инструменте, если иметь талант и усердие. Мне казалось тогда, что усердием я смогу восполнить недостаток музыкального дарования. Я пытался скопировать игру моих товарищей и не смог ее скопировать правильно, но в основном инструмент все-таки как-то освоил, хотя и был недостаточно хорош. Более того, я был недостаточно хорош и тогда, когда уже начал выступать на сцене. Но тогда я этого не понимал, и эта энергия заблуждения впоследствии меня завела так далеко, что было уже поздно останавливаться. В результате у меня выработался свой стиль, который был результатом не успехов, а неудач, и в какой-то момент я просто с этим примирился. Какие-то ошибки я впоследствии исправил, но для этого была нужна возможность услышать самого себя. Сейчас студия может быть в каждом доме и в каждом телефоне имеется диктофон. А в те времена попасть на студию было целой проблемой. Сейчас это очень просто: ты записываешь самого себя на студии и слышишь разницу между тем, что, как ты полагал, вложил в свою музыку, и тем, как на самом деле она звучит.

Однажды вы написали либретто для рок-оперы. Как она называлась, была ли поставлена?

Это интересная история, которая связана с моей работой в группе «Присутствие». Как правило, в нашем рок-н-ролле музыку пишут на готовые стихи, а мне, наоборот, давали уже готовые вокальные строчки с точным количеством слогов, при этом были еще и строгие требования к фонетике. Удивительно, что на тот момент удалось написать несколько действительно хороших песен. А потом, когда я уже учился в аспирантуре, мне предложили написать текст для рок-оперы. Это был 1989 год, страна бурлила, возникала куча всяких идей. Иногда довольно странных. Ленинградский композитор Александр Сойников написал оперу, кажется она называлась «Галилео Галилей», там был какой-то сюжет, тексты арий. Постановка по каким-то причинам не состоялась, и возникла идея написать новую историю, с новыми героями и новым сюжетом на ту же музыку, потому что музыка была хорошая. Было решено сделать рок-оперу с новым либретто — про романтическую любовь, молодежный бунт и тому подобное, что носилось в воздухе в то время. Возможно, это была свобода. А поскольку у меня был опыт работы с написанием текстов на готовую музыку, позвали меня. Иногда это было технически довольно сложно: например, в дуэте мужчина и женщина пели каждый свой текст, но в момент, когда голоса их складывались, у обоих должна была звучать одна и та же гласная «о». И вот я играл в эти шарады с разной долей успешности. Мы сделали эту оперу под эгидой театра «Рок», правда, она, скажем так, не прогремела.

У вас есть своя группа, но вы чаще выступаете с сольниками. Почему?

Группа у меня была в 2009−2011 годах, мы записали несколько альбомов, давали концерты, это было весело, но в итоге нас разбросала судьба. У этого есть и экономические, и организационные причины. Содержать группу и ездить на гастроли с группой очень сложно, и это дорогое удовольствие, так что экономика получается сомнительная.

Но у меня есть друзья-музыканты в Петербурге и Нью-Йорке, и в данный момент мы вместе работаем уже над вторым альбомом. Технологии сейчас позволяют отдельно записывать свои партии и обмениваться ими. Очень радостно, что такие связи пока еще работают, что ты можешь обмениваться творческой информацией. Это прямо здорово!

Как будет называться ваш новый альбом и когда он должен выйти?

У альбома пока есть только рабочее название, в котором я до конца не уверен. Выйдет он не раньше 2026 года. Но мне он нравится настолько, что это даже стимулирует писать песни дальше. Потому что ты понимаешь, что их можно сделать просто, легко и внятно. Просто благодаря тому, что ты наконец-то научился выбирать среди прекрасных музыкантов — подходящих. Эти люди могут даже не быть знакомы друг с другом, но им не надо ничего объяснять. А если даже объясняешь, то часто делаешь это на уровне того состояния, которое хочешь получить. Ты говоришь: «В таком-то такте на таком-то аккорде слишком много жалости. Здесь уже должно быть принятие, нужен другой интервал». И слышишь: «А, понял, вот такой?» То есть они понимают, как задачу, поставленную с точки зрения эмоций, перевести на технический язык. Потому что помимо того, что они прекрасные профессионалы, они еще и взрослые, осознанные люди.

Один джазовый американский саксофонист сказал: «Для того чтобы что-то сделать в искусстве, нужны две вещи. Первая — ремесло, ты должен технически им владеть. А вторая вещь не имеет никакого отношения к ремеслу. Ты просто должен разбираться в человеческих эмоциях. Если ты сам их не переживал, это невозможно». Мне эта мысль очень отзывается.

А среди тех альбомов, которые уже у вас вышли, какой у вас самый любимый?

Тот, который я делаю сейчас. Когда идет запись, я всегда радостно думаю, что записываю свой лучший альбом. Когда я слушаю его впоследствии, иногда я обнаруживаю ошибки, иногда, наоборот, сам себе нравлюсь. И думаю: «Как здорово мы это сделали, я даже забыл, что там есть такое». Очень любопытно видеть, на чём было сконцентрировано твое внимание десять-пятнадцать лет назад, и наблюдать, как это работает. Когда пишешь альбом, ты пишешь его с радостным чувством, но пройдёт два-три месяца — и ты будешь думать, переслушивая его: «Почему я не сделал так-то, почему же я это пропустил, надо было вот так». А пройдёт ещё время — и забудешь об этом, и даже не заметишь в следующий раз то, что в прошлый раз тебя расстроило. То есть получается, что когда ты в этом деле достаточно долго, то ты как будто оставляешь во времени некие метки для себя в будущем, сам еще не понимая какие, но по прошествии лет по этим меткам ты сравниваешь себя с собой тогдашним. И альбом словно сообщает тебе информацию о том, каким ты был и каким стал.

Вы поёте об очень сложных и тонких вещах, но легко находите своего слушателя. Кто он, можете ли вы описать его?

Честный ответ — не знаю, потому что меня слушают абсолютно разные люди. Их объединяет, наверное, то, что называется русской культурой. Зрители входят в резонанс с тем, что я делаю, и узнают в моих песнях себя, свой личный опыт. Иногда я получаю письма примерно такого содержания: «Спасибо большое за то, что поддержали меня своими песнями в тяжёлое время моей жизни». Я, с одной стороны, уверен, что любому человеку, который пишет песни так же долго, как я, приходят такие письма. Но с другой стороны, меня это, конечно, очень трогает и вдохновляет.

Скажите, а не страшно ли каждый раз настолько обнажать свое сердце перед совершенно незнакомыми людьми?

Вообще-то искусство для этого и существует. Песни — это такая форма, которую человечество выработало, чтобы уж здесь-то не стесняться чувств, а наоборот, проживать их во всей полноте. Поэтому Высоцкий — это Высоцкий, а «Битлз» — это «Битлз».

Скажите, а жаловались ли вам когда-нибудь на то, что ваши тексты слишком сложные и их трудно понять?

В искусстве ты, с одной стороны, должен быть очень искренним и страстным, с другой — в этой страсти нужно быть очень точным. И эта точность достигается через взгляд со стороны, когда ты становишься не «творцом», а просто слушателем. Ты должен поймать свои эмоции и свою энергию в невидимые сети, сформировать свое пространство. Я приучил себя к мысли, что если зрителю где-то что-то непонятно, то чаще всего это говорит о том, что я еще сам не разобрался до конца. Это может касаться и музыки, и слов, и всего вместе. Но если все сделано правильно, уже сам материал начинает работать. Ты можешь прийти на концерт в плохой форме или плохом настроении, но ты начинаешь петь песню, и она заставляет весь твой организм подстраиваться под нее. Я, мягко говоря, не очень сильный вокалист и не большой музыкант, поэтому должен быть уверен в качестве изначальных «продуктов» для того, чтобы результате был «съедобным».

Скажите, а есть ли у вас постоянные слушатели, которые посещают все ваши концерты? Можете ли вы сказать, что вокруг ваших песен сложилась собственная субкультура?

Насчёт субкультуры — это я не знаю, но у меня есть постоянные слушатели в Москве, в Петербурге, в некоторых других местах нашей прекрасной планеты. Благодаря своим песенкам я иногда знакомлюсь с удивительно чуткими, интересными и самодостаточными людьми. И то, что они выбрали объектом своей любви мои песни, для меня очень лестно, потому что я сам восхищаюсь многими из этих людей и с некоторыми дружу.

Приходилось ли вам выступать перед публикой, которая не понимает русского языка?

Я живу в России, а это литературоцентричное пространство. Поэтому я привык к тому, что на музыкальную сторону здесь не так сильно обращают внимание, как на литературную. Но как-то раз мне предстояло петь перед англоязычной аудиторией по-русски. Тогда я вспомнил о том, как был маленьким мальчиком и слушал «Битлз» на советской пластинке. Там не было даже названия группы: просто надпись «ВИА на английском языке». Я в то время не отличал бас-гитару от гитары, не разбирался в деталях и не понимал, как это действительно круто с музыкальной точки зрения, и, главное, не понимал ни слова. Для меня это была просто чистая энергия, и на этом уровне я понимал все. И я сказал себе: «Не отказывай этим людям в тех же рецепторах. Просто пой так, как будто они всё понимают». Это был удивительный опыт для меня, и когда концерт закончился, ко мне подошла женщина и сказала по-английски: «Вы пели очень красиво, столько эмоций». И я подумал, что это, наверное, очень точный критерий того, что есть объективная красота, которую можно передать напрямую от сердца к сердцу. Это очень интересный опыт: ты лишаешься своего главного конкурентного преимущества — умения складывать слова, рассказывать историю. Остается только голая энергия звука. Собственно, поэтому музыка — это язык интернационального общения. И, возможно, самое прекрасное изобретение человечества.

Вы выпустили сборник стихов, значит, ваши стихи воспринимаются и без музыки?

Я почти не пишу стихов как таковых. И я ни в коем случае не считаю себя поэтом. Все мои стихотворные способности направлены только на то, чтобы создавать новые песни, потому что правильное сочетание звука, смысла и исполнения, на мой взгляд, дает гораздо больший эмоциональный эффект. Но в 2006 году Александр Николаевич Житинский действительно выпустил мою книгу «Оттенки зелёного». И потом я в нее добавил буквально два-три стихотворения, убрал все лишнее, из-за чего книга стала в два раза тоньше, и сделал сборник «Питер. Прогулка». Иногда я читаю из него на концертах, и это сразу же создает какое-то совсем иное пространство. Надо, видимо, добавить в концерт просто игру на гитаре — для равновесия! (Смеется.)

Когда вы выступаете в театральном пространстве, это каким-то образом отличается от игры, например, в кафе или на квартирниках?

В кафе больше отвлекающих внимание факторов. Там зрители сидят за столиками, может внезапно заработать кофемашина, или зазвенят бокалы, или кто-то уронит вилку. А в театральном пространстве все внимание фокусируется на тебе. И я чувствую кожей, что люди, которые пришли на мой концерт в театральном пространстве — это зачастую не только мои слушатели, но и завсегдатаи этого театрального пространства. Они привыкли воспринимать эмоции, которые актеры играют прямо перед ними, просто иногда на расстоянии вытянутой руки. Они понимают цену тишины, а это сразу же создаёт совершенно другое качество внимания.

Мои песни не нуждаются в стерильных условиях, но когда они попадают вот в такое сфокусированное пространство, это очень полезно с точки зрения профессии и целительно для меня как для артиста. В театральном пространстве усиливается доброжелательное внимание слушателя, это позволяет нам вместе выходить на какие-то новые грани, находить новые оттенки. Часто на таких концертах я что-то новое понимаю о собственных песнях.

И последний вопрос. Ваши выступления — это в каком-то смысле театр одного актера. Вы в течение двух-трех часов в одиночку держите зал. Как вам это удается?

Мой друг, актер Женя Дятлов, который имеет огромный опыт общения с большой аудиторией, давным-давно дал мне прекрасный совет. На мой вопрос, как справиться с волненьем, как перевести эту внутреннюю дрожь в энергию песни, Женя сказал: «Просто толкай перед собой песню, будь позади нее. Это не про тебя. Впереди — песня». Я знаю, что я не профессиональный артист, я этому не учился. Всё, что я могу сделать — просто быть в моменте, быть тем, что я делаю здесь и сейчас. Для меня это всегда новое радостное приключение, и я буду рад, если кто-то из читателей этого интервью решит принять в нем участие. Спасибо за интересные вопросы.

Подготовила Анна Барне, специально для MUSECUBE

Фото — Юлия Петрова, Наталия Юфа, Екатерина Чеканова