бесприданницаТеатр им. Моссовета выпускает одну спорную премьеру за другой. Совсем недавно Евгений Марчелли презентовал спектакль «ШЕКСПИРГАМЛЕТ» — своё видение бессмертной драмы. А теперь настала очередь Островского. Знакомьтесь: «БЕСприданница»!

Почему я использовала эпитет «спорная», поинтересуетесь вы? О, исключительно потому, что две свеженькие постановки Марчелли вызвали столько споров, что хоть в какую-нибудь книгу рекордов заноси. Ломаются копья, бросаются в лицо оппоненту виртуальные перчатки, ведутся эмоциональные диспуты об искусстве и его симулякре…

В прошлый раз мне было просто. «Гамлет» в версии Евгения Жозефовича покорил мою душеньку и порвал её на мелкие частички. А вот «БЕСприданница», при внешней похожести режиссёрского подхода, оставила больше вопросов, чем ответов. И по завершении спектакля я абсолютно искренне говорила знакомым: «У меня проблема. Мне понравилось!» Дело в том, что я, несомненно, отдавала себе отчёт в объективных минусах увиденного. Но и отрицать того, что свеженькая «моссоветовская» премьера пришлась мне по сердцу, я никак не могла.

Давайте так: в сегодняшнем Театре Моссовета для меня есть два абсолюта от Марчелли: «Жестокие игры» как синоним режиссёрской неудачи и «ШЕКСПИРГАМЛЕТ» как нечто, лежащее на другой, успешной чаше весов. А «Бесприданница» уютно располагается между этими двумя постановками — но, как ни крути, значительно ближе к жизнеописанию принца датского. Две «классических» истории даже могут показаться своеобразным диптихом, столь явно они рифмуются между собой.

И вот тут хочется разобраться, что же это: самоповтор и штампы — или же сознательное копирование приёмов и выразительных средств, иными словами, проявление творческого почерка режиссёра? Мне видится, что верны будут оба ответа. Марчелли и близка та стилистика, в которой он работает, и почему-то он то ли не может, то ли не хочет выходить за её рамки, творя спектакли-двойники (при том, что внутренне-то пьесы абсолютно различны).

Если кто-то из персонажей долго и упорно разговаривает тихо и безэмоционально — зуб даю, в один прекрасный момент он заорёт во всю ивановскую. Если происходит важный диалог, то герои статично встанут лицом друг к другу и начнут экспрессивно выплёскивать прямо в нос собеседнику всё, что накипело. Ещё здорово уложить персонажей на спину и заставить их выкрикивать текст в потолок. Особый смак — выпустить на сцену кучу не самых последних артистов театра и заставить их просто спеть песню — и уйти (в «БЕСприданнице» же — поесть пельменей и с чувством выполненного долга отправиться домой).

На удивление, всё это чудесно работало в «Гамлете». Там детальки театральной конструкции зацепились друг за друга столь правильно, что не возникало и тени вопроса, зачем постановщик предпринял тот или этот шаг (как минимум, у меня не возникало). А вот «БЕСприданница», увы, оказалась менее продуманным механизмом.

Я очень люблю творческое переосмысление классики. Меня хлебом не корми — дай оценить свежий взгляд на оную. Только вот сама пьеса Островского, как мне думается, совершенно не подходит для помещения её во вневременное пространство (а Марчелли именно это и делает). Почему-то Гамлет с его убийствами и средневековой моралью вполне гармонично лёг на рельсы сегодняшнего дня. Видимо, потому, что проблематика-то болезненная. А вот сюжет, повествующий о том, что раз обещал жениться — то дороги назад нет, и что девушка, поехавшая гулять с компанией мужчин, пала навсегда, бьёт абсолютно мимо нашего миропонимания.

Подобную ошибку совершил Театр Виктюка, попытавшись перенести «Мёртвые души» в текущий год. Уж больно неактуальна тема, не переформатируется она никак, чтобы стать злободневной. Та же беда с «БЕСприданницей». Она остра, только когда мы воспринимаем наше настоящее сквозь призму прошлого, в котором остаются герои Островского. Попытки осовременнить материал охолащивают его, лишая глубины.

И я сейчас говорю отнюдь не о костюмах и декорациях: можно оставаться в рамках задуманного автором века, играя спектакль на трёх стульях в футболках и джинсах. Театр — штука такая, он признаёт любые условности, буде они талантливы.

«БЕСприданница» Марчелли балансирует на грани провала и шедевра — и, наверное, только личное восприятие каждого конкретного зрителя, его жизненный опыт и нравственные ориентиры (ну, и театральная насмотренность, не без этого) влияет на то, чем именно окажется этот спектакль и что он привнесёт в жизнь.

Лично меня при всей вязкости постановка захватила и убедила в своей правдивости. Но если хоть один элемент не встроится в ваше сознание — пиши пропало. И я снова имею в виду не столько внешнее (в конце концов, к костюмам, гриму и декорациям привыкаешь, коли уж начинаешь верить в происходящее), сколько внутреннюю сущность «БЕСприданницы». Заранее узнать, как вы оцените спектакль, невозможно. Тут только метод проб и ошибок работает.

Кстати, я уверена, что сей спектакль смотрелся бы гармоничней в камерном пространстве Сцены под крышей. Потому что задумки Марчелли требуют восприятия глаза в глаза, жаждут непосредственного контакта с артистами. Я вовсе не гарантирую, что, сидя в амфитеатре, а тем более — в бельэтаже, вы прочувствуете всё то, что изливается в зал. Вблизи — да, можно купаться в эмоциях и чувствах. Но добьют ли они до галёрки?..

Я обожаю минимализм. И здесь он — на троне. К тому же, весьма неплохой. Но почему постоянно кажется, что сцена «Моссовета» слишком велика для этой постановки? Всё, вроде, хорошо и красиво (правда, мы уже не единожды встречали подобное решение — единственную серую стену за спинами артистов, являющуюся главной декорацией… Вот и в Театре Вахтангова такое помню, и в МХТ, и даже «8 любящих женщин» того же Театра Моссовета что-то подобное нам демонстрировали), но хочется как-то сдвинуть кулисы и добавить интимности.

Спектакль не соответствует пространству, в котором живёт. (Но «ШЕКСПИРГАМЛЕТ», при ещё большей лаконичности, в нём вполне уместен.) И это беда. Чем дальше ты сидишь, тем меньшей тебе кажется ценность происходящего. Постановка не масштабирована за границы репетиционного зала, она живёт сама в себе, не нуждаясь в публике. И повторюсь: места в первых рядах дают ощущение сопричастности. Ты, как бы, приглашена в тот интим, который творит спектакль. Но что делать людям, купившим билет чуть поодаль?..

А вот что умеет Марчелли, так это работать с антитемпом. Как и «Гамлет», «БЕСприданница» крадётся, временами замирая, никуда не торопится, выдерживает нечеловеческие паузы — и при всём этом держит тебя за грудки крепкой хваткой. Да, снова: если твой билет подразумевает, что ты усядешься близ сцены. «ШЕКСПИРГАМЛЕТ» работал на весь огромный зал Моссовета. «БЕСприданница» — только на тех, кто рядом.

Впрочем, я уже, кажется, хожу по кругу, говоря об одном и том же. Порассуждаем о режиссёрском прочтении пьесы Островского. И тут — снова возникает определённая двоякость. Одна грань — это то, что говорит о своём спектакле в интервью сам Марчелли и его артисты. Другая — то, что, в итоге, видит зритель, его понимание происходящего. И, по факту, нет в постановке ни беса, попутавшего Ларису (того самого, который аж в названии прописными буквами выделен), ни холодных, бездушных мужчин (верней, эти-то имеются — но отнюдь не все таковые), ни миляги-Паратова, которого не смогла рассмотреть главная героиня…

Безусловно, спектакль насыщен разнообразными находками и интереснейшими элементами — только они не складываются в ту картину, которая была обещана Марчелли. Получается, режиссёр не выполнил свою главную задачу — не смог создать именно ту постановку, которую задумал… и даже не заметил этого? Всё громадьё смыслов и подтекстов сплетается в иное полотно, нежели анонсировали пресс-релизы и репортажи. И вот как это воспринимать — как оригинальную трактовку (а, как ни крути, она именно такова) или же как глобальную неудачу? Представьте, что я пекла торт — а у меня получился борщ. Вкуснейший, ароматный, наваристый — только не торт. Я молодец — или же повар-неумёха?..

Так и «БЕСприданница»: это Островский под непривычным углом, это — целый сонм необычных, ярких персонажей, это масса поводов задуматься и порассуждать, что лежит за той или иной сценой… Но даже если это и торт, то отнюдь не с теми розочками, которые нам живописали до подачи на стол.

Если же отбросить сказанное в предыдущих трёх абзацах и попробовать разобраться в спектакле, как он есть, то тут мысли у меня следующие. Минимализм постановки позволяет вывести на первый план артистов — по сути, они являются основными «выразительными средствами», которыми пользуется режиссёр. Безусловно, сценография и световой дизайн подчёркивают этот ход (художник-сценограф — Игорь Капитанов, художник по свету — Андрей Абрамов) — равно как и отсутствие хоть минимального музыкального сопровождения (только на поклонах заиграет регги-версия песни «А цыган идёт» в исполнении Bro Sound).

Да-да, если «ШЕКСПИРГАМЛЕТ» «подзвучивался» хотя бы шедевральными барабанами, то «БЕСприданница» лишена возможности «встряхнуть зал» мелодией, подчеркнуть звуками музыки тот или иной момент и вообще разнообразить происходящее парой-тройкой треков. Откровенно говоря, смотри я спектакль, как обычный зритель («режим критика» включает необычную для меня наблюдательность), заметила бы «непривычную тишину», полагаю, только к финалу первого акта — когда герои разошлись за кулисы под шум одних аплодисментов. Ибо вот тут Марчелли оказался на высоте: его постановка прекрасно существует без музыки, а добиться подобного, не допуская провисов и скуки зрителей, ой как сложно. (Скажем, у Айдара Заббарова в его «Попрыгунье» подобный фокус, который он попытался провернуть в финале спектакля, не удался.)

Понятно, что крутейший актёрский ансамбль — основная причина, позволяющая в подобных условиях удерживать внимание публики. Но будем честны: вряд ли, не имея в арсенале столь мощных артистов, режиссёр бы рискнул создать именно такой спектакль. Только и здесь вырисовывается очередная двоякость: персонажи делятся на чёткие «лагеря». Одним дозволено действовать в рамках привычного нам психологического театра, впечатлять зрителей органичностью и правдивостью сценического существования. Другие же выполняют задачи постановщика, лежащие в абсолютно иных плоскостях. И мозг отказывается состыковывать всех этих людей в общую картинку.

Вот, например, те герои, которых хоть сейчас — в менее экспериментальный спектакль по Островскому.

Харита Игнатьевна Огудалова (Елена Валюшкина) — чудесная, живая и абсолютно естественная. Её кричащие наряды (художник по костюмам — Фагиля Сельская) отменно подчёркивают сущность героини — стремление быть в центре событий, властность, любовь к манипуляциям… Фирменная комичность Валюшкиной в начале — и глубочайший трагизм в финале спектакля… Именно Харита Игнатьевна, чего уж скрывать, является главной героиней постановки. Экс-Лариса в прошлом, она пытается уберечь дочь от собственных ошибок и, может быть, таким образом «заново прожить» собственную жизнь. В общем, только ради Валюшкиной можно приходить на «БЕСприданницу». Она — богиня.

Или же Василий Данилыч Вожеватов (Влад Боковин). Симпатичный весельчак и единственный мужчина, относящийся к Ларисе, как к человеку (что, опять же, противоречит уверениям режиссёра). В сцене с монеткой — когда Огудалову-младшую разыгрывают в орлянку — он сам делает всё возможное, чтобы потерпеть поражение (впрочем, этот момент в целом крайне недостоверен и необъясним — как раз из-за трактовки личности Вожеватова; здесь ему вообще не с чего соглашаться на подобные игры).

И даже Робинзон (Евгений Ратьков) не вызывает вопросов. Он, конечно, товарищ странноватый (а что поделать — творческий индивидуум), но вполне понятный. Ему глубоко плевать, в какие клоунские наряды одевает его Паратов и какие роли заставляет исполнять — лишь бы наливал и денег давал. Плохо то, что персонаж лишён внутренней сути (и это ни в коем случае не вина артиста). Никакой иной цели, кроме увеселения почтеннейшей публики, он не достигает. Не «рифмуется» с Ларисой, предавая себя и являясь такой же, как она, «вещью» Паратова (что, казалось бы, вполне логично). Просто тихонько уходит в тень ближе к финалу.

А  следующая пара персонажей мечется от естественности к необъяснимости. Временами — хоть в Малый театр, а порой — хоть молоко за вредность давай. Верю, что сейчас уже характеры этих героев доковались и огранились, но на момент моего похода в театр была чётко видна разница между сценами «органичными» и «жёстко выстроенными постановщиком».

Мокий Парменыч Кнуров (Виталий Кищенко) — тот самый бедолага, которого вынуждают внушительное время вещать вполголоса и без проявления эмоций (что у Кищенко получается, прямо скажем, феноменально), чтобы в один прекрасный момент заставить орать почём зря. Но если в «Гамлете» данный «перепад настроений» меня впечатлил и убедил (хотя смотри я «ШЕКСПИРГАМЛЕТ» не первым, не знаю, что бы тогда подумала), то в «БЕСприданнице» он показался вторичным и лишним. Здесь и повода подходящего не было горло драть — градус диалога не настолько вырос.

Складывается ощущение, будто Кнуров столь симпатичен Марчелли, что он с завидной регулярностью позволяет ему блистать и искрить, затмевая остальных персонажей. И вдруг внезапно постановщик вспоминает, что герой-то — отрицательный, и заставляет его выкидывать некий кунштюк, наглядно демонстрирующий зрителю: перед нами — зло во плоти. Такие прыжки в сторону цирка и обратно смотрелись ой как некомфортно.

Аналогичная история с Сергеем Сергеевичем Паратовым (Станислав Бондаренко). Только впечатлишься игрой артиста, только оценишь, как точно и правильно подан рассказ об оставленном на острове Непутёвом (видать, не слишком-то оный горел желанием плясать под дудку барина — в отличие от Робинзона), чудеснейшим образом объясняющий, как в действительности Паратов относится к людям… Как внезапно — бац! — и Сергей Сергеевич превращается в картонного дергунчика, управляемого режиссёром.

И Кнуров, и Паратов в половине сцен предстают двумерными фигурами, мало похожими на себя же в «естественной обстановке». Логика персонажей настолько пунктирна, что в своём сознании я так и не смогла «собрать» кого-то из них в единую, цельную личность с внятными стремлениями, убеждениями и мотивами.

Но совсем печально всё обстоит с центральной парой спектакля. В ней я обнаружила только функции, но не людей из плоти и крови с пусть нездоровой, но психикой.

Юлий Капитонович Карандышев (Дмитрий Подадаев) должен бы, по идее постановщика, олицетворять всех тех, кто беззаветно любил, но не был по достоинству оценён предметом обожания. Присмотрись к нему чуть получше — а он светлейшее существо, скрывающее прекрасную душу под гнётом комплексов. Но ему, невзрачному и несчастному, предпочитают человека-фейерверк Паратова. Так, кажется, было задумано. В реальности же Карандышев как в первой сцене предстаёт крайне неприятным типом, так ровно в этой же тональности и проживает весь спектакль. Никакого развития персонажа, ни малейшей трансформации. Ему просто не хочется — да и не из-за чего — сочувствовать.

Если бы не харизма Подадаева, подозреваю, присутствие Карандышева на сцене публика замечала бы исключительно в те моменты, когда он начинал истерично вопить на Ларису (ну, или в сцене обеда — помните, полагаю, чем она заканчивается в пьесе). В принципе, из сражения с задумками режиссёра артист вышел победителем — хоть наблюдать за этой битвой не на жизнь, а на смерть было невыразимо больно.

Самое страшное, что в роботоподобном Карандышеве не заметно ни капли любви к Ларисе — мы должны поверить в её существование на слово. В итоге-то так или иначе отдельные детали складываются в историю с завязкой, кульминацией и развязкой, рождаются основные идеи постановки и высвечивается мораль. Жаль, что всё это в корне отличается от того, что планировал Марчелли. Оно вот как-то так само получилось (здесь снова вспоминаем про торт и борщ)…

И она — Лариса Дмитриевна (Анастасия Белова). Будь моя воля, вообще бы не упоминала эту героиню, ибо, как бы ни было больно подобное констатировать, премьера у Беловой не удалась. Но, рассуждая о персонажах, я стараюсь анализировать не столько актёрскую работу, сколько режиссёрское их раскрытие, потому и от Ларисы не отвертеться.

Итак, что нам показали? Стопроцентного андроида без единой человеческой мысли, чувства, жеста и позы (на данном фоне Карандышев — верх достоверности). И это вполне можно оправдать: раз Лариса Дмитриевна — вещь, кукла, в которую играют мужчины, то с чего бы ей быть иной? Более того: «оживает» Огудалова-младшая только после собственной смерти, впервые демонстрируя искреннее веселье и открытость миру (да-да, я имею в виду финальную сцену с Ларисой и пельменями). Трактуй — не хочу: можно предположить, и что физическая смерть привела героиню в состояние равновесия, ибо душевно она была мертва давно. И что все остальные — моральные мертвецы, а душа Ларисы, наконец, освободилась от гнёта общества. И… да версий много выстраивается, что прекрасно. Точка, которой Марчелли завершил своё полотно, мне весьма по нраву.

А вот путь, пройденный Ларисой до финала, мне совершенно не ясен. И претензия тут не к Беловой (я же видела её в других спектаклях, том же «Гамлете», где Анастасия, не говоря ни слова, впечатляет донельзя). Молодая артистка сделала всё, что могла на тот момент: чётко следуя схемам (встать — сесть — погладить себя — покричать — посмеяться), пройти из точки в точку, озвучивая текст. Почему Марчелли отправил играть премьеру именно Белову — вопрос. Он именно так и видел главную героиню спектакля — и его всё устраивало? Но как же внутренние переживания, которые Анастасии не поддались? На мой взгляд, это была совершенно не готовая актёрская работа, требующая неплохого количества репетиций.

И ещё один момент: я почему-то наивно решила, что несуразный костюм Ларисы (купальник с рыбацкими ботфортами) и её песня-крик — шикарное иносказание, отражение внутренних метаний героини. Послушала интервью — ан нет. И орёт вместо вокализирования Огудалова-младшая на самом деле (вот такой финт решила выкинуть, знаете ли), и наряжается назло всему миру максимально эпатажно. Но тогда почему на это дело не реагируют окружающие? Они-то не слепые и, даже если привыкли к странностям Ларисы, вряд ли удержались бы при первой встрече от восклицания: «А чего это вы, сударыня, в дезабелье дефилируете?!»

Этот момент кажется ещё более нелогичным, если вспомнить, что прикид Робинзона удивление вызвал и был оправдан тем, что сей своеобразный юноша, де, иностранец. Отчего же внешний вид Ларисы никого не шокирует? Значит, с мужиками кутить нельзя, неприлично, а демонстрировать свои великолепные формы направо и налево — сколько угодно? Карандышев недоволен, что Лариса Дмитриевна о чём-то пошепталась с Вожеватовым — как можно, она же его личная невеста!.. Но купальник на ней его не смущает. Серьёзно?

Я совершенно не против подобного костюма. Меня не устраивает сломавшаяся логика происходящего. Одни сцены спектакля почти открыто спорят с другими — и рождается какой-то шизофреничный мир, обосновать который нереально.

Так что неудивительно, если «БЕСприданница» станет источником одних из самых страшных ваших театральных впечатлений. Но — кто знает? — а вдруг элементы всей этой истории конкретно для вас сложатся идеальным образом, и спектакль сработает именно так, как задумал Марчелли? Ну, или даже неким иным способом — но всё равно затронет сердце и душу?

На меня хотя бы посмотрите — я столько слов про «БЕСприданницу» выдала на-гора, так усиленно постановку критиковала (то бишь, явственно понимаю: неладно что-то в датском государстве)… А мне-то спектакль по нраву пришёлся! Атмосфера происходящего, напряжение, которое Марчелли держит все два с половиной часа, да даже режиссёрские приёмы (пусть они и попахивают вторичностью) — это на сто процентов «моя трава». И, конечно же, актёрский ансамбль, сумевший таки склеить воедино разрозненные детали.

Как только моё сознание определилось, что на сцене — рассказ не про дочь Хариты Игнатьевны, а про саму Огудалову-старшую (что может быть абсолютно не так, если роль Ларисы Дмитриевны исполнит иная актриса — или даже если Анастасия Белова до конца прощупает и поймёт свою героиню), мне стало комфортно и приятно. Настолько, что я даже с удовольствием посмотрю «БЕСприданницу» ещё раз — через полгодика, например, когда спектакль окончательно устаканится, и можно будет оценить его во всей полноте.

В качестве резюме скажу следующее: да, я в курсе, что в 2023 году будет отмечаться 200-летие со дня рождения Островского, и политика партии гласит, что каждый уважающий себя театр должен, кровь из носу, поставить одну из пьес Александра Николаевича. Понятно, что работать над «спущенным сверху» материалом не столь душевно, как с тем, о котором грезилось в мечтах. Может, потому и «БЕСприданница» прихрамывает на обе ноги.

И всё же: дать шанс этой постановке (коли вы не против нестандартного прочтения классики) стоит. В крайнем случае, узнаете, о чём там театралы столь яро спорят. И свой голос уверенно вольёте в критический хор. Но не меньше шансов и на то, что спектакль вас зацепит и убедит. Я — тому пример.

PS. Мой вам добрый совет: перед походом на «БЕСприданницу» плотно пообедайте. В идеале, откушайте пельменей. В ином случае это блюдо долго будет являться вам во сне…

Ирина Петровская-Мишина специально для Musecube

Фотографии Галины Глухоманюк можно увидеть здесь

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.