Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье!

Лев Мышкин, «Идиот», Ф.М. Достоевский

Работа над спектаклем Сергея Волкова «Идиоты» (Малая сцена МХТ им. А.П. Чехова) началась в другом театре Юрием Бутусовым — и его влияние здесь ощущается очень и очень сильно: и в визуале спектакля, и в подборе музыкального материала, и в общем надрыве, и в вольном стиле работы с текстом. В финале спектакля в записи звучит голос безвременно ушедшего режиссера с обращением к режиссеру нынешнему. Начинается же спектакль с обращения последнего — к зрителю, с плавным последующим вливанием в монолог Мышкина (к слову, здесь вообще присутствуют очень удачные переходы между сценами и пасы от артиста к артисту в мизансценах).

Режиссер Волков ставил эту премьеру в том числе в расчете и на актера Волкова — он же писал и инсценировку. Здесь та самая «бутусовская» манера доработки литературного первоисточника выглядит немного рискованной и самонадеянной: роман «Идиот» Федора Достоевского — как мне кажется, не то произведение, которое все неплохо и достоверно себе представляют, а если добавить отыгрывание одним актером нескольких ролей (в том числе в одном диалоге — с самим собой на пару лиц), то для среднестатистического и не очень продвинутого зрителя спектакль станет задачкой со звездочкой… Неровен час, сочтет такой зритель идиотом самого себя, не увидя и близко ни задекларированной режиссером разделенной ответственности за происходящее на сцене, ни изначального света и посыла главного героя.

Это далеко не первое обращение Сергея Волкова к наследию Достоевского, но однозначно выдающееся по части рефлексии его персонажей (Мышкина, Рогожина, Настасьи Филипповны и Аглаи) — каждый из занятых здесь артистов (также Данил Стеклов, Аня Чиповская, Полина Романова) получил свою часть постановки, где «содержание не обслуживает маски», и есть возможность «хоть с одним человеком обо всём говорить, как с собой». Все четыре работы очень яркие, с вызовом, гротеском и часто на грани: финальная истерика с возможными исходами Аглаи сорвала шквал аплодисментов на пресс-показе, но вот без слюнотечения как проявления падучей болезни можно было бы и обойтись, вероятно — это, безусловно, сложнейшая эмоциональная работа, но грань между сценой и залом и без того столь ненадежна, что подобные физиологические акты делают первые ряды фактически невольными соучастниками действа…

Упоминающиеся и в романе картина «Мёртвый Христос в гробу» «кисти» Ганса Голь Бейна-мл. как символ пустого одиночества в конце всего и без надежды на воскресение, «ждановская жидкость» как средство от зловония, обилие цветов как скрытый мотив «утерянного рая» и прочий реквизит, появляющийся словно из щели между мирами, поддерживают и обеспечивают взаимодействие всех с князем — Достоевский писал о праведниках, что помогают взглянуть в лицо самому себе. Мышкин честен, умеет видеть в человеке самое лучшее и способен любить его. Мир не любит юродивого Мышкина. Не любит настолько, что зрителю в зале может стать физически плохо от невозможности быть и далее эмпатичным и добрым: болезненность князя и его развитая способность к психоанализу, сочувствию и принятию, помноженные на тотальную вывихнутость окружающего мира, вызывают тотальную же интоксикацию.

Ольга Владимирская специально для MuseCube

Фоторепортаж Ирины Петровской-Мишиной можно увидеть здесь