Спектакль «Ионыч» Олега Долина удивляет сразу несколькими вещами.

То, что можно прочесть за полчаса (и кратко передать суть — за втрое меньшее время), на сцене длится почти два часа. Режиссер так вдумчиво исследует каждую буковку чеховского рассказа, что поверх текста воздвигает пластическо-музыкальные конструкции, призванные даже не объяснить, а буквально разжевать целеполагания героев и малейший трепет их душ.

Не надеясь только лишь на безысходность текста, Олег Долин призывает на помощь всепроникающую музыку: звучат Чайковский, Моцарт, Бах, Рахманинов. Пантомима и танец звучат громче и доходчивее любых слов. Кроме того, здесь очень много оммажных мазков: вот «Онегин», вот «Принцесса Турандот», вот «Война и мир», вот «С художника спросится» — это не столько заимствования у коллег по цеху, сколько разговор (в рамках одного культурного кода) с вахтанговским зрителем. Правда, разговор получился настолько обстоятельным (разобранное пианино как символ оставшегося ничего передавало привет аж из нескольких спектаклей Москвы), что зрителю Новой сцены Театра им. Вахтангова не остается задела на подумать.

Все два часа приходится предаваться акварельным забавам, восторгаться минималистичной сценографией Максима Обрезкова, виртуозным светом Руслана Майорова и прекрасными костюмами Евгении Панфиловой. А еще — наслаждаться игрой Аси Домской (Котик), Марии Шастиной и Александра Колсникова (обожающие свою дочь родители), Юрия Поляка (земской врач), Ирины Смирновой и Павла Юдина (выдуманные маменькой графиня и художник), а также актеров стажерской группы и молодых артистов труппы (Егор Разливанов, Альбина Абрамова, Владислава Басова, Сергей Васильев, Анна Ляхова, Марфа Пашкова, Владимир Симонов-мл.), которые играют примерно всех, начиная от девушек, лежащих на кладбище, которые когда-то любили до памятника Чайковскому в Москве, включая, но не ограничиваясь, профессоров и абитуриентов московской консерватории, родных пациентов, завсегдатаев трактира, могильщика, грузчиков и прочая, прочая. Играют так нежно и в то же время наотмашь, что моргнуть не успеваешь, как вдруг…

…Идешь ретроспективно по коридорам чужих душ. От уюта и защищенности дома Туркиных катишься вслед за предавшей свою мечту Катей: и моешь то ли полы — слезами, то ли лицо — водой из полового ведра. От стройности нравов и уязвимости интроверта несешься Дмитрием Старцевым в ужасе по кладбищу ночи, обретаешь вслед травму отказа и изобретаешь универсальный «цемент» для похорон чувств и эмоций Ионыча — выбрасываешь этот консервный банкогроб, чтобы не сойти с ума от боли; зато обретаешь силы для работы ради «лишенных эмпатии» денег, танцев в пьяном угаре и отслюнявливания купюр разного достоинства.

«Как мало знают те, которые никогда не любили! Мне кажется, никто еще не описал верно любви, и едва ли можно описать это нежное, радостное, мучительное чувство, и кто испытал его хоть раз, тот не станет передавать его на словах».

Ионыч не предает то, что толком не было понято и присвоено — остается только саморазрушаться изнутри. Катя не угадывает ни с программой поступления, ни с цветом конвертов, ни с проемами танцующих дверей — остается надеяться на восстанавливающую защиту отчего дома.

Они не нужны друг другу, они не нужны никому — их больше нет.

И только выдуманные персонажи с издевкой суфлируют начертанное кем-то, проживая за них чью-то жизнь.

Ольга Владимирская специально для MuseCube

Фоторепортаж Ирины Петровской-Мишиной можно увидеть здесь