
Наступивший театральный сезон уже начинает отмечаться заметными событиями, долгожданными премьерами, яркими спектаклями. Режиссер Владислав Тутак подготовил для петербургской публики нечто масштабное, глубокое, эмоционально насыщенное. Для очередной постановки в театре «Суббота» он выбрал классический сюжет – роман «Идиот» Ф.М. Достоевского, дав спектаклю название «Настасья».
Эта перемена заголовка сразу же многое объясняет в концептуальном смысле данной работы. Режиссеру показалось перспективным сменить вектор на главного женского персонажа, посмотреть на знакомую историю через призму личности Настасьи Филипповны, сделать героиню самоценным глобальным символом всей постановки. Получилось ли у него в итоге – вопрос отдельный.
Итак, «Настасья» у Владислава Тутака – это долгое подробное препарирование одной глубоко израненной души на фоне неизбежного Апокалипсиса. Происходящее представлено режиссером то ли как липкий вязкий кошмар, то ли как мучительный сеанс у душевного врачевателя, то ли как вырвавшиеся наружу разного рода потаенные желания, то ли как громкая феерия коллективно буйнопомешанных. Все здесь неправильно, некрасиво (в нужном смысле!), нехорошо, и смертельная отчаянная безысходность предсказана с первой минуты. Темнота всепоглощает, и никакие робкие моменты просветления не спасают.
По установленным режиссером правилам, Настасья существует сразу и в центре, и по краю, и вне зоны доступа – нельзя без нее обойтись, никак не прожить. Она и железо, и магнит; и огонь, и лед; и палач, и жертва; и королева, и рабыня. Все, что вокруг – хаотичное броуновское движение прочих персонажей данной истории. Среди них хватает с избытком возлюбленных и неприятелей, завистников и восхищенных. Сама же Настасья ловко лавирует между этими типажами, до поры до времени избегая рокового исхода. Но внутри – неизменный абсолютный мрак, бездна рвущей на части боли. Страшное непреходящее одиночество то и дело накрывает с головой. Жизнь давно дала неисправимую трещину, и залечить все раны не представляется возможным.
Все остальные герои находятся в специально изготовленных для них лекалах и не выходят за рамки заданного. Князь Мышкин смотрит на происходящее абсолютно невинными детскими глазами, плачет подлинными слезами, страдает не понарошку, а всерьез, извиваясь во всамделишных муках. Ноль фальши, море боли, абсолютное бескожие, душа нараспашку. Рогожин поначалу выступает этаким диким медведем в длинной шубе: ревет, орет, сносит все на своем пути. Но чем ближе финал, тем больше он очеловечивается и философствует. Ганя Иволгин внезапно не такой уж и бесхребетный слизняк – в его образе проступает нечто мефистофелевское, жуткое, запредельно циничное. Аглая Епанчина тут не просто enfant terrible, а отчаянная бунтарка в вызывающем костюме мужского покроя, решительная возмутительница спокойствия, (не)осознанная мучительница несчастного князя. Прочие сестры (Александра и Аделаида) занимают свою жизнь, как умеют: немного сплетен, чуть-чуть интриг, капелька коварства. Тоцкий обозначен здесь фоном, мелочью, штрихом, красными очками. Но дьявол, как известно, кроется именно в деталях.
Лейтмотивом всего действа становится предсказанный в Библии Апокалипсис, и сама Настасья, кажется, гибнет вовсе не от рокового рогожинского ножа, а от той самой звезды Полынь. Есть в воздухе что-то необъяснимо страшное, нечто такое, чему бесполезно сопротивляться, некая неведомая убийственная сила, от которой невозможно скрыться – она все равно тебя настигнет. Смерть буквально поджидает за окном, за стеной, за углом – и нет никакого спасения, все уже предопределено.
Предопределено нечто страшное здесь и языком сценографии (Влад Тутак выступает в спектакле и как художник). Черный главенствует и торжествует, хаос определяет все, задавая общий тон. Стены обшарпаны донельзя (то ли после адского пламени, то ли от ветхой старости), стекла разбиты, зеркала испещрены глубокими трещинами, мебель перевернута – сразу ясно, что катастрофы не избежать (а всего вернее, она уже произошла). Отдельное внимание обращают на себя два прозрачных аквариумоподобных ящика. В них то мучительно корчится бедняга Мышкин, то извивается страшная сумасшедшая сущность под названием Трихина, там же находит вечный покой несчастная Настасья. Работа художника по свету (Евгений Ганзбург) также вносит важный дополнительный смысл. Острые огни болезненно вспыхивают и гаснут, задавая особый нерв, всепоглощающая темнота становится самостоятельным неназванным персонажем, уютный свет небольших лампочек воплощает душевную чистоту.
По актерским работам нет никаких замечаний и вопросов. Анатолий Гущин делает Мышкина вот уж точно не от мира сего: рассеянный взгляд, изломанные жесты и телодвижения, причудливая манера изъясняться. Веришь незамедлительно. Григорий Татаренко тонко чувствует и понимает своего Рогожина, не уходя в пике всеразрушающей и всепоглощающей страсти. Софья Андреева — Аглая мастерски балансирует между противоречивыми состояниями «люблю — не люблю», «нужен — не нужен», «хочу — не хочу». Ищет себя, одним словом. Екатерина Рудакова (Александра) и Дарья Агеева (Аделаида) составляют важный план второстепенных персонажей. Сергей Кривулев с явным профессиональным интересом играет Ганю Иволгина. Станислав Демин-Левийман воплощает сразу три ипостаси (Тоцкий, профессор Шнейдер, Трихина), и в каждой из них есть нечто жуткое – артист умеет так сделать, чтоб холодок и мурашки. Наконец, Валерия Ледовских в заглавной роли заходится в остром надрыве, не жалеет себя, сил, слез. Жалеет же она попеременно Мышкина и Рогожина, гладит по голове, нежно баюкает и успокаивает.
При всех очевидных преимуществах спектакля, тем не менее, хочется отметить, что форма в нем все же чрезмерно главенствует над содержанием. Режиссер явно увлекся нарочитой концептуальностью, внешними атрибутами, многослойностью основополагающих образов – и это не пошло работе на пользу. Приходится констатировать, что новых смысловых рождений постановка, в сущности, не дает. Заявленные режиссером идеи (женщина как комната), попытки найти ту самую главную болевую точку в искалеченной душе Настасьи Филипповны, объявление всего происходящего подробным психоаналитическим актом – все это не получает в спектакле должного оформленного воплощения. И катарсиса в последний миг не происходит.
Зато после смерти Настасья с князем Мышкиным все равно встретились, заново друг друга узнав. И такой финальный поворот рождает в душе ободряющую надежду. Если уж не в этой жизни, то в какой-то другой, очевидно, можно исправить все ошибки, переписать судьбу набело и прожить без рокового саморазрушения. Очень хочется в такое верить, по правде говоря.
Марина Константинова специально для Musecube

Добавить комментарий