Театр – мир потусторонний. «Чайка» в ШДИ

чайкаПока ты человек, будь человеком
И на земле земное совершай,
Но сохрани в душе огонь нетленный
Божественной мистической тоски,
Желанье быть не тем, чем быть ты можешь.
К. Бальмонт

«Чайку» Антона Павловича Чехова принято называть «самой неразгаданной» пьесой драматурга. Даже подзаголовок «комедия» и тот в контексте содержания произведения, мягко говоря, озадачивает: всё же главный герой проходит через попытку самоубийства, а в финале – надеюсь, никто не упрекнёт меня за спойлер – повторяет её успешно. Что уж тут смешного? И всё же режиссёр спектакля «Чайка» в театре «Школа драматического искусства» Павел Карташев выбрал комедийный жанр – гротеск — формой своей постановки. На сцене бывшего Центра им. Вс. Мейерхольда три часа «ломали комедию» — и преуспели.

В анонсах премьеры особо оговаривалось, что труппа покажет пьесу в «первой авторской редакции», чему, вероятно, мы обязаны финальным «интересным положением» Ирины Николаевны Аркадиной – но в целом это всем знакомая история о «лишнем человеке», впрочем, скорее о «лишних людях», поскольку каждый персонаж так или иначе ощущает себя неуместным – кто в семье, кто в творчестве, кто в жизни. Откровенно говоря, если вы никогда не испытывали подобного чувства, у меня для вас плохие новости.

Самый лишний – это, конечно, Константин Треплев (глубокая актёрская работа Вадима Дубровина). В концепции постановки он является своего рода соавтором Чехова, предваряя мизансцены своими комментариями, дополняя ремарками и словно ставя собственную жизнь, как спектакль. Поместив героя «над событиями», Карташев сделал его менее ярким во внешних проявлениях, чем мы (театралы, завсегдатаи «чаек») привыкли. Однако благодаря личной харизме артиста внутреннее полыхание страстей в Треплеве из-за этой внешней сдержанности сияет как эмоциональная Фукусима. Его привязанность к матери граничит с эдиповым комплексом, сопрягается с зависимостью и переходит, говоря языком современной психологии, в яростную токсичность – вполне взаимную, изнуряющую обоих донельзя. К финалу возникает опасение, что Нину Заречную Костя старался вытолкнуть на подмостки, чтобы взрастить из нее «клон» Аркадиной. Однако «творение», как это часто бывает, обрело собственный голос и покинуло «творца» по своей колее.

Образ Нины поначалу выглядит в версии ШДИ малопривлекательным. Ну, миленькая, ну, бойкая – но какая-то совсем пустоголовая барышня. Фанатка – вот уместное определение для ее отношения к Тригорину. (Борис Алексеевич, кстати, шикарен: Андрей Харенко владеет приёмами гротеска виртуозно, выписывая пластикой и интонацией вензеля на грани фола и всё же никогда не скатываясь в дурновкусие и банальность. Монологу Тригорина публика внимала, как бандарлоги Каа – не испытывая нужды в лишнем вздохе.) Другое дело – Заречная в последнем акте постановки. Анна Чепенко, что называется, включила себя на полную мощность и показала, что мастерство Нины приросло страданиями неимоверно. Это уже практически другой человек. Единственное, что связывало ее с прошлым – дом Сориных-Треплевых, но пагубная страсть к знаменитому писателю оказалась накрепко спаяна со светлыми воспоминаниями юности и отравила их, уничтожив последний «якорь», связывавший Нину и Константина.

Но одни только любовные и сыновние неудачи не свели бы молодого талантливого человека в пропасть – причём буквально, благодаря техническим возможностям площадки. Ибо талант, как поплавок, способен, реализовываясь, выручать творца в сложных личных обстоятельствах. Увы, ложно понятая Треплевым цель творчества – слава – не то, ради чего Творец (с большой буквы) раздаёт свои искры смертным. Ближний круг – доктор, управляющий с женою, дядюшка – видят в материальном успехе закономерный результат творчества. Надломленность Константина очевидна только для Маши (той, что ходит в чёрном), которая для него, впрочем, просто не существует. Лариса Ляпунова играет Машу Шамраеву веско, отчётливо, с горькой прямотой «своего парня». Но и Маша, с ее чуткостью к одному человеку, вместе с остальными становится палачом другого.

Еще когда «Чайку» поставили в формате мюзикла (режиссёр Артём Каграманян, на сцене Московского театра Луны), Сергей Сорокин сыграл Медведенко так, что зрителям в момент его нелепого ухода со сцены расхотелось смеяться. Иван Товмасян усилил трагичность фигуры учителя до такой степени, что от его появлений тревожно вздрагиваешь – как бы он не убил кого-нибудь или не опередил Треплева в суицидальной «гонке». Задумаемся: в штормовую погоду, ночью, машиному мужу предстояло пройти пешком шесть вёрст до дома, где его ждал маленький сын и другие домочадцы. Когда на прощание Треплев-Дубровин пожимает ему руку, вы не можете не заметить ток взаимопонимания между этими одинаково нелюбимыми жизнью мужчинами. Ко всему прочему, этот уход – ведь Медведенко отказали в экипаже – делает всех оставшихся соучастниками если не убийства, то оставления в смертельной опасности.

Когда-то в чтецкой программе Сергея Юрского я услышала некий рассказ, названия и автора которого не припомню, но суть была вот в чём: начинающий художник ночью на мосту столкнулся с неприятным прохожим. Произошла потасовка, и супротивник художника упал с моста в реку. Прошло много лет, спасшийся герой стал знаменитым, востребованным автором. В этот триумфальный момент своей жизни он вернулся в родной городок, вышел на тот самый мост и покончил с собой – прыгнул в воду. Жизнь взаймы оказалась для его совести непосильной ношей. Конечно, прямой связи между коллизией с Медведенко и самоубийством Треплева проводить нельзя, но кто знает эту загадочную «Чайку»…

Кстати, о чайке, а также книге, табаке, бинтах и прочем «реквизите» спектакля. Их нет! Персонажи изображают взаимодействие с предметами посредством жестов, весьма выразительных. Пятно красного света под ногами вполне очевидно и болезненно для воображения отмечает место гибели птицы. А Нина в итоге распластывает руки по стене, словно превращаясь в подстреленное существо под размеренные реплики обывателей, играющих в лото, пока в доме погибают и Константин, и Пётр Николаевич Сорин, добрый неудачник, заботливый родственник, фантастически трогательно и убедительно сыгранный Андреем Финягиным.

Впоследствии Чехов убавил параллелей с «Гамлетом» в сюжете пьесы – тем интереснее узнать, что же было «в начале». Ведь ружьё на стене просто так не вешается. Кого автор оставил в мире живых, кому дал шанс воскреснуть в мире ином, и почему передумал? Замысел творца — всегда вызов. Театр его принял. А судьи – мы.

Елена Трефилова специально для MuseCube

Фотографии Ирины Петровской-Мишиной можно увидеть здесь


Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.