Против меня — бог, совесть, этот труп,
Со мною — ни ходатая, ни друга,
Один лишь дьявол разве да притворство;
И вопреки всему — она моя!

Премьера моноспектакля «Ричард III» состоялась всего два года назад на малой сцене одного из московских театров. На первый взгляд жанр моноспектакля может показаться неожиданным решением для режиссера и основателя продюсерского центра STAIRWAY Creative Lab, чья карьера в России связана преимущественно с мюзиклами. Однако в контексте прошлого опыта драматического актера выбор материала не вызывает сомнений, потому интерес увидеть новую интерпретацию классической пьесы вполне оправдан для зрителя.

С моноспектаклями всегда непросто. Они редко пользуются большой популярностью и, как и многие спектакли малой формы, часто остаются недооцененными. Моноспектакль, несмотря на кажущуюся простоту, напротив, требует от актёра гораздо большего. Как минимум, абсолютной самодостаточности и мастерства, ведь его задача — удержать внимание зрителя в одиночку, управляя динамикой, понижая и повышая градус напряжения, что в обычных постановках распределяется между несколькими исполнителями.

«Где Театр» в Санкт-Петербурге предлагает камерное пространство, которое по техническим возможностям едва ли уступает московской площадке и, кажется, идеально подходит для драматического действия. Здесь буквально нет ничего лишнего: несколько рядов зрительских мест, небольшая сцена с минимальным количеством привезенного реквизита, контрабас в руках Александра Муравьева и единственный актёр, он же режиссер и продюсер спектакля — Руслан Герасименко.

Трагедии Шекспира не теряют свою актуальность на протяжении веков, продолжая ставить зрителя перед новыми вопросами. В «Ричарде III» английский драматург создал образ безжалостного правителя, чьи неудержимые амбиции и жажда власти привели к разрушению не только окружающего мира, но и его самого. Не изменяя классическому сюжету, режиссер предлагает не просто современное осмысление известной пьесы, а своего рода философский диалог, насыщенный большим количеством иронии.

Исторический костюм правителя заменяет повседневная одежда актера, а удобные кеды и полное отсутствие театрального грима приближают действие к реальности. Выдержанный минимализм способствует созданию мрачной атмосферы без визуальных и звуковых перегрузок, которая не только соответствует шекспировской эстетике, но и оказывает интригующий эффект с первых минут действия.

Несколько кукол, почти в человеческий рост, подвешены к потолку грубыми веревками. Ричард перемещается по сцене неторопливым шагом, как будто измеряя тягучее пространство. Статичные фигуры кукол обретают динамику, когда ветровая машина начинает трепать их тряпичные одеяния, словно пытаясь вернуть к жизни. Это не случайность. События разворачиваются с того момента, как Ричард просыпается от кошмара, в котором ему явились призраки тех, кого он убил:

Холодный пот. И дрожь. Ужель боюсь я?
Кого, себя? Здесь больше никого.
Я это — я. И сам себе я друг.
Здесь есть убийца? Нет… Есть: это я.

Основной лейтмотив спектакля разносится зловещим многоголосьем шепотов, записанных мастерской рукой звукорежиссера Елены Кулаковой. Он звучит словно голос из потустороннего мира, предрекая неизбежную участь главного героя: «Тебе в удел отчаяние и смерть!»

 

Как и в оригинале, Ричард выступает антагонистом, воплощением тёмных сторон человеческой натуры — того, что Юнг называл «тенью». Каждый монолог Ричарда — яркая иллюстрация безжалостного архетипа, заставляющая задуматься о том, на что способен человек ради удовлетворения собственных амбиций. Да и афиша спектакля представляет его судьбу как историю кровавого восхождения на трон.

Драматические контрасты возникают благодаря нескольким ключевым элементам. Художник по свету (Дмитрий Макаров) не просто работает с софитами, но и трансформирует сцену, раскрывая безумие Ричарда через разные аспекты и постепенно знакомя зрителя с его ипостасями. Например, когда его безумие достигает апогея, сцена погружается в полумрак, а затем озаряется красным светом на уровне партера. В «Ричарде» свет становится неотъемлемой частью действия, играя с восприятием времени и пространства, придавая камерной сцене видимость объема.

Спектакль не случайно ограничивается всего одним музыкальным инструментом. Контрабас здесь становится не просто дополнением, а полноценным звуковым партнёром, который придаёт действию глубину и усиливает зловещую атмосферу. Его звуки могут быть едва слышными, мягкими и глухими, а могут резко вырываться в драматичных акцентах, отражая эмоциональные метаморфозы главного героя. Ричард, в свою очередь, постоянно меняет свою мимику, выразительно играет с интонациями, постоянно колеблясь между крайностями и показывая целый спектр противоречивых эмоций. Контрабас сопровождает его в каждом конфликте, резонируя с напряжением и наглядно иллюстрируя каждое состояние.

А конфликтов у Ричарда целое множество — внутренний и внешний, личный и политический, моральный и физический.  Он сражается не только за трон, но и с собственной совестью, с тем, что ещё осталось от его человечности. Ирония обретает форму абсурда, когда актер, словно обращаясь к самому себе, с совершенно невинным лицом предлагает компромисс леди Анне — вдове Эдуарда:

«Я, правда, убил ее супруга и отца. Тем полнее ей возмещу потерю. Став для нее и мужем и отцом».

Порочный круг поступков Ричарда и распад его личности отражается через символизм, где куклы, исполняющие роль царской семьи и матери узурпатора, становятся ключевым элементом в визуализации внутреннего конфликта. С одной стороны, они статичные, безжизненные, но одновременно олицетворяющие власть и правление — становятся проекцией разрушенного порядка и разума.

Когда Ричард Глостер (Руслан Герасименко) обращается к ним, это служит не только символом его власти, но и намёком на то, что власть и истина в его мире зависимы от собственных иллюзий. Пока Ричард управляется с марионетками, зрителю все больше открываются его слабость, зависимость и буквальный крах души, словно намекая — единственная марионетка и жертва собственных иллюзий здесь только он.

Таким образом, куклы выполняют не только декоративную роль, но и становятся важнейшим элементом драматического действия. Они отражают не только безумие монарха, но и разрушение порядка, утрату моральных ориентиров и связи с реальностью. Создается своего рода аллюзия на судьбу правителя, чьи манипуляции, несмотря на временные победы, в конечном итоге приводят к катастрофическим последствиям как для его подданных, так и для него самого.

«Я весь в крови, а зло рождает зло» — мрачные строки шекспировской пьесы вновь оказываются облачены в форму иронии. Режиссер позволяет взглянуть на Ричарда не столько как на историческую фигуру, сколько обыкновенного человека с низменными сторонами личности, которые можно обнаружить в каждой живой душе.

При всей лаконичности сценографических решений спектакль кажется удивительно кинематографичным. Композиция многих сцен выглядит идеальным стоп-кадром, который остается только зафиксировать — например, момент с разливающимся вином при абсолютно апатичном взгляде Ричарда. Здесь сама сцена как бы символизирует количество пролитой крови, ставшей неизбежной ценой восхождения на трон.

Несмотря на всю свою алчную натуру, Ричард предстает одновременно и трагическим героем, и антигероем, а его сценическое существование постоянно колеблется между двумя крайностями. За внешней жестокостью и бесконечными интригами скрывается не только срез моральной бездушности, но и глубокая личная трагедия — одиночество, порожденное неутолимыми амбициями и неспособностью к искренним человеческим отношениям. Это проявляется и в последнем диалоге-монологе с матерью, и в финальной сцене, когда застывшая маска ужаса на лице героя превращается в безмолвный крик перед лицом неминуемой гибели:

Вперед же, в бой! Нам нет пути назад.
Когда не в рай, – сойдем все вместе в ад.

В художественной реальности моноспектакля монарх оказывается не столько воплощением зла, сколько зеркалом, в котором каждый может увидеть отражение своих демонов. История Ричарда — это не просто притча о власти и ее сокрушительной силе. Его душевные терзания и отсутствие покоя становятся немым свидетельством того, что ценой власти является не только внешнее разрушение, но и внутренняя пустота.

Богдана Первозванная специально для Musecube
Фотографии Екатерины Червяковой можно посмотреть здесь