Не верьте, не верьте, когда по садам запоют соловьи:
У жизни со смертью ещё не окончены счёты свои.

Булат Окуджава

«Кинотеатральный» режиссёрский стиль Петра Шерешевского в последние годы если не стал притчей во языцех, то знаком каждому театралу хотя бы понаслышке. Кто-то считает, что использование камер для укрупнения плана в театре – читерский приём, позволяющий не утруждаться выстраиванием мизансцен, кого-то, напротив, увлекают открывающиеся при этом новые возможности раскрытия эмоций персонажей, что называется, под лупой. Пожалуй, «Дядя», спектакль по мотивам чеховской «комедии», сочиненный Шерешевским (он же — автор пьесы, под псевдонимом Саксеев), – лучший аргумент в пользу второй точки зрения.

Пьеса получилась – пир духа для театрала со стажем. За основу взят сюжет «Дяди Вани», звучат и цитаты из «Чайки», выскакивает в памяти Гамлет с его «с похорон на брачный стол», параллелится со сценарием «Долгий рождественский обед» Торнтона Уайлдера, дух Фарятьева витает над признанием Войницкого в запоздалой любви к Елене Андреевне, а уж профессия киноведа, избранная автором для профессора Серебрякова, и вовсе расширяет поле аллюзий до необозримости.

Именно Александр Серебряков оказывается – и пребывает почти до финала – в фокусе повествования. В отличие от чеховского первоисточника, нас поначалу забрасывают на много лет назад – в день похорон первой жены героя, Ваниной сестры, Сонечкиной мамы Веры. Если произнести это вслух: «Вера умерла» — эхо приносит дополнительный смысл, не так ли? Второй брак, по внешности вполне удачный, не приносит мира ни в душу «молодожёна» (сцена свадьбы бесшовно играется вслед за поминками, помните о Шекспире?), ни в семью в целом.

Спектакль следует канве, сочиненной Антоном Павловичем, словно у нашего времени и времени Чехова нашёлся наконец общий знаменатель. Математика учит, что он есть у любых двух, даже самых несуразно далеких друг от друга чисел – а значит, никакие два числа не разделены безнадёжно.

Математикой грезит Иван Петрович Войницкий, развивающий перед сестрой (замена персонажа матери на сестру, пожалуй, продиктована наличным актерским составом и крайне удачна) теорию энтропии. Образно она формулируется так: ты не можешь выиграть, не можешь сыграть вничью, нельзя и выйти из игры. До поры до времени кажется, будто взрослые персонажи смирились со сценарием безнадежности.

Молодые: Соня и Миша (да-да, врач Астров превратился в соседа, санитара «скорой» и товарища детских игр Софьи Александровны) тоже затронуты кризисом веры – в себя, любовь, дело (которое «надо делать, господа»). Между поколениями мечется Елена Андреевна, осознавая свою вторичность в самом что ни на есть экзистенциальном смысле.

Если вам, как Каштанке, уже кажется, что так жить нельзя и нужно застрелиться – не спешите. На спектакле «Дядя» вы будете не только итожить прожитое и плакать, но и хохотать – причем, тоже до слёз. Когда вроде бы потеряно всё и «пропала жизнь», людям всё-таки есть что вспомнить и за что благодарить себя и судьбу. А если нет – то всегда можно над собой посмеяться.

Наверное, именно смех дает нам силы пережить катастрофу – которая таки ждет этих обреченных в финале. То ли они уже устали ужасаться миру и человечеству, то ли обретают общий сверхсмысл, воскрешающий мёртвых, но, похоже, нам стоит поискать собственный корень этого уравнения: авось откроется «второе дыхание».

Разбирать актёрские работы в «Дяде» грешно: Игорь Балалаев, Игорь Гордин, Виктория Верберг, Евгения Михеева, Полина Одинцова, Марина Зубанова и Максим Виноградов не существуют на сцене сами по себе, но полностью вливаются в персонажей житейской драмы, идеально оправдывая упомянутый режиссёрский почерк постановщика. Такое проживание нужно доносить до зрителя в режиме «глаза в глаза», что и обеспечивается операторскими приёмами. «Дядя» — театральное явление без «театральности», исключающее отстранённость зрителя от артиста. Кто из нас не мечтал о такой близости к действию?

Даже страшно.

Елена Трефилова специально для MuseCube