OrlFzL2ETRsВ ответ на свой сакраментальный вопрос: «Любите ли вы театр так, как люблю его я?» Белинский сегодня вполне мог бы услышать: «О чем именно Вы спрашиваете, любезный Виссарион Григорьевич?»

И действительно, плохо ли, хорошо ли, но в XXI веке в процессе, начавшемся еще в прошлом столетии, сосредоточенном на поиске нового театрального языка, новых форм высказывания и донесения до зрителя смыслового и эмоционального посыла практически исчезла общность понимания термина «театр» как такового. Как после разрушения Вавилонской башни, он заговорил на множестве языков, и теперь продолжить фразу:«Театр – это…» иногда оказывается довольно затруднительно. Театр – это, собственно, что?…

Спектакль «Экспонат /Пробуждение/» на Новой сцене Александринского театра, один из нынешних номинантов «Золотой Маски», в очередной раз заставляет задуматься над содержательной составляющей многоточия в этом определении.

Авторы постановки хореограф Анна Абалихина и художник Галина Солодовникова под музыку Вангелино Курентзиса превращают театральное пространство в один из залов музея современного искусства, а спектакль – в перформанс-инсталляцию: без классических текстов, актерской игры и разного рода психологических коллизий.

Как и положено любому объемному музейному экспонату, он открыт для кругового осмотра. Зрители располагаются по периметру квадрата «сцены», оказываясь друг напротив друга, и на протяжении 50 минут занимаются тем же, чем и посетители таких выставок, как, например, Манифеста – созерцанием произведения, не стремящегося объясниться ни единым словом, но позволяющего себя разглядывать и разгадывать с позиции «кто как может», в силу тех пределов (или бес-пределов) возможностей, которые у каждого наблюдающего все это действо свои.

Pfk2zwwu7BkСпектакль существует в визуально-звуковом пространстве, лишенном речи человека, чьим голосом становится тело. Движения танцора – как движения связок в горле: их нужно освободить и научиться ими владеть, прежде чем заговорить. Или запеть. Или закричать.Сначала они только хрипят всеми мускулами и мышцами пытающегося высвободиться из удушающей пленки живого существа, чье тело здесь – метафора, а его движения – надписи. Зритель не слышит текст, но считывает знаки, буквы «физического письма», как называл танец на сцене Стефан Малларме.

В течение часа происходит пробуждение-рождение новой формы жизни – чего бы то ни было: человека, мысли, души, идеи, мира.В начале спектакля девушка (Полина Пшиндина) в квадрате сцены напоминает рыбу, пробуждая в нас, по выражению Иосифа Бродского, «воспоминания наших хордовых предков об их родной стихии». В течение всего представления происходит исследование нового (вновь возникшего) себя, мира вокруг и тяжелый труд преодоления горизонтальности вертикальностью. Какая новая идея не проходила все эти стадии? Какое глубинное изменение в мире – физическом ли, духовном ли – не знает этой борьбы с самим собой?

Пробуждение – очень емкое и объемное понятие само по себе. «Мы все, в большей или меньшей степени, и живя, продолжаем спать, мы все – зачарованные нашим еще столь недавним небытием лунатики, автоматически движущиеся в пространстве», – говорил Лев Шестов. В каком-то смысле этот спектакль нарушает сонное бдение, ломая привычное восприятие и заставляя каждого пришедшего активно включаться в осмысление происходящего на сцене, а не пассивно потреблять образы и информацию. Смотреть в течение часа на инсталляцию, пусть даже движущуюся, с неработающей головой – невозможно. Театр стал требовать от зрителя не просто прийти и комфортно расположиться в мягком кресле, но и менять свое отношение, сдвигать привычные границы, отказываться от штампов и, в конце концов, глубже заглядывать в самого себя. Выход за свои собственные рамки – тоже пробуждение. В другого себя, в другое измерение. Приспособление к нему. Один на один. В сопровождении только музыки и света, у которых своя собственная драматургия.

Художники по свету Сергей Васильев и Евгений Афонин сочиняют волшебство. Свет, пробуждающийся вместе с первым движением кокона, постоянно следует за танцором, придумывая для него все новые и новые пространства, прикасаясь к нему звездным сиянием, растворенным в снежной воде, и укутывая его в мерцающую лунность.

Не меньшей силы чудеса творит и Вангелино Курентзис. Его музыка здесь – самостоятельное «действующее лицо» наряду со светом. Она не только существует в постоянном диалоге с танцором и акцентирует его действия, но и задает ритмику и тембр спектакля, ведет свою тему, вовлекая зрителя в бережно выстраиваемую ею прозрачность.Внутри музыкально-архитектонических конструкций Вангелино Курентзиса– потоки воздуха и много текстовых посылов, записанных не буквами, а звуками.

В первой половине XX века Эйзенштейн задумывался над созданием так называемого «интеллектуального кино», универсальный язык которого мог бы передавать идею без нарратива и актеров. В кино, конечно, свои законы и границы между художественной реальностью и небытийной запредельностью. Однако в эпоху абсолютной власти визуализации на театральных подмостках нельзя не вспомнить об этой мечте кинорежиссера, в некотором смысле осуществившейся в постановке «Экспонат /Пробуждение/», которая и не кино, и не театр в привычном понимании. Или и то, и другое, но с любимой приставкой двадцатого века, плавно перекочевавшей в век двадцать первый, – пост. Ханс-Тис Леман на рубеже столетий ввел термин «постдраматический театр», который успешно прижился, и применим к большинству возникающих в театральном пространстве новых форм.

u9YiEraS0AСвятая вера Белинского в то, что человек всегда был и будет самым любопытнейшим явлением для человека, сегодня была бы основательно поколеблена. Для «постдраматического театра» отказ от персонажа как такового – вполне обычное явление, а смещение вектора внимания зрителя на самого себя становится все более явственным.В том числе и по этой причине инсталляции, доставляя интеллектуальное и эстетическое удовольствие, тем не менее, как правило, лишены самой важной составляющей театра – живой, огненной энергии. Единого энергетического поля между зрительным залом и происходящим на сцене так и не складывается. Расценивать это как недостаток или достоинство каждый вправе решать самостоятельно.

Сегодня современный театр разговаривает со зрителем на разных языках. Не всем и не всегда хочется разбираться в порой замысловатых новых алфавитах и грамматических конструкциях. Нонежелание понять тот или иной язык его не упраздняет. Искусственные, как некогдаэсперанто, исчезнут, а живые, ищущие новых словоформ и метаметафор в театральной поэтике, останутся. Будет появляться все больше произведений на этих новых языках. А уж читать их самому в оригинале или вникать в пересказы критиков-переводчиков – личное дело каждого. В конце концов, вместо того, чтобы сокрушаться по поводу «этого непонятного нового искусства», может быть, стоит пробудиться от сонной действительности и задаться внутренними поисками новых возможностей восприятия и осмысления мира, который происходит вокруг – здесь и сейчас. Со всеми нами. Такой разный и один на всех.

«Постдраматический театр» – сегодняшняя реальность. А откроются ли из него двери в новые небеса, как всегда, покажет время.

Елена Немыкина, специально для MUSECUBE
В репортаже использованы фотографии Новой сцены Александринского театра

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.