15 февраля в Центре Мейерхольда прошло второе представление «Европер 3&4» Джона Кейджа, поставленное силами Маленького мирового театра и его друзей. Это одни из последних произведений самого влиятельного композитора XX века, пионера алеаторики, подводящие итоги его творчества – радикальный музыкальный театр, коллаж арий из великих европейских опер, где их конкретная последовательность в каждой новой постановке зависит от воли случая. По замыслу организаторов, еще в фойе перед началом пришедшие зрители стали соучастниками творческого процесса – с помощью компьютерной программы, жребия, лотереи, попугая (!), китайской Книги перемен «И-Цзин» они создали партитуру, в соответствии с которой исполнители будут петь и двигаться, пластинки играть, прожектора зажигаться и гаснуть. И если что-то пойдет не так, то «винить следует только себя» – просил обратить внимание конферансье во фраке и джинсах Никита Калашников.

Кроме того, поведал он, на каждой из четырех стен зала находятся специальные часы – «Europeraclock», которые отсчитывают время. С почти гришковецкой интонацией из вступления к спектаклю «Дредноуты», он известил, что первый акт («Европера 3») придется терпеть ровно час десять минут, второй акт («Европера 4») – тридцать. На самом же деле, часы идут и для исполнителей тоже – четкие временные рамки составляют каркас «Европеры».

Площадка с четырех сторон окружена зрительскими рядами – как у цирковой арены, где любой угол зрения равноправен. По углам и краям сцены – куча самых разнообразных вещей: стулья, табуреты, столики, допотопные патефоны, одна шарманка, кастрюля непонятно с чем внутри, рояль и синтезатор. Пол специально разлинован промеленой веревкой как шахматная доска – у каждой клетки свой порядковый номер, чтобы исполнитель знал, где ему стоять и куда идти.

Наконец, свет погас. Площадка погрузилась в полумрак, только лучи прожекторов выхватывают клубы дыма и фигуры в причудливых одеяниях. Феерия начинается.

Заиграли проигрыватели (у каждого дежурит студент ГИТИСа и включает-выключает строго по партитуре) – то вместе, то по очереди начинают скрипуче звучать великие арии европейских опер. Проигрывателям отвечают в отведенное время «золотые соловьи оперы» (всего шестеро), становясь в отведенные им клетки и поворачиваясь вокруг себя. Иногда они поют одновременно, заглушая друг друга, иногда не поет никто. У всех певцов – голоса разного диапазона (колоратурное сопрано, лирическое сопрано, тенор, бас и т.д.). Периодически вступают клавиши Федора Амирова, рояль Ивана Соколова. Исполнители могут просто стоять, кружиться на месте, сидеть, даже лежать, наконец, перемещаться по клеткам по разным траекториями, бегом, медленным шагом, на цыпочках, в обуви и босиком, грациозно и неуклюже, хлопая в ладоши или перешептываясь с соседом. На 22 минуте участники сошлись в одном углу напротив одного из четырех «Europeraclock»ов, что-то пару минут внимательно высматривая. На 46 минуте – просто столпились в центре, а потом разошлись.

Еще на 17 минуте к ним вторглась девушка во врачебном халате, держащая над головой ватман «Кто хочет спать, пусть спит». На 27 минуте пришла и пронесла мимо всех исполнителей еще шкварчащую яичницу на сковородке стремительная женщина в свадебном (без фаты) платье. На 40 минуте она вбежала снова, угрожая каждому натянутой веревкой. На 52 минуте вернулась девушка в халате – на этот раз на ватмане написано: «С этим покончено, это было приятно». Но феерия продолжается.

В час и четыре минуты вышла техничка и стала методично смывать мел. На 10 минуте второго часа все медленно, торжественно встали по краям площадки, на пол с характерным стуком упали мячики для пинг-понга. Ровно в час десять Амиров покинул свой синтезатор и закричал: «Это еще не конец!».

Второй акт совсем не похож на первый. Правила ужесточаются: «нот меньше, исполнителей меньше. Зрителей тоже меньше» (здесь, правда, конферансье ошибается – никто вроде уходить не собирался). На площадке остались только Иван Соколов на рояле, Амиров (уже на фонографе), из «соловьев» – только колоратурное сопрано Анна Кириллова (ее выбрал коллектив), а уже она выбрала баса Дмитрия Овчинникова, солиста Геликон-оперы, сидевшего в зале среди зрителей. Тот сделал вид, что не хочет идти, спросил – можно ли «просто посмотреть еще?». «Вам повторить первый акт?» – спросил конферансье. «Нет!» – Овчинников бросился вон переодеваться во фрак.

Пока его ждали, зрители смогли насладиться самым знаменитым сочинением Джона Кейджа «4 минуты 33 секунды» в исполнении Соколова, который сидел за роялем неподвижно, и Амирова, с упоением бесшумно поднимавшего и опускавшего над клавишами свои длинные руки. Один раз подходил ведущий и переворачивал страницу несуществующей партитуры. Забавно – рядом со мной на коленках у папы сидела маленькая девочка, которая терпеливо ждала пару минут, а потом возмущенно спросила: «Когда они уже начнут играть?!»

Второй акт мало того, что был короче – он во всех смыслах был аскетичнее. На площадке осталось всего два табурета, стул, фонограф, рояль. Певцы медленно, красиво перемещались стул-табуретка, стул-стул, по очереди перекрикивая пластинки, которые запускал Амиров. Соколов почти не играл – к его роялю несколько раз подходил Овчинников, чтобы сыграть пальцем оду-две ноты. Дым сгущался, света было совсем немного. Ровно в 30 минут после начала все артисты встали полукругом и зааплодировали, обращаясь к фонографу, а зал – обращаясь к ним.

«Европера 4» – зрелище завораживающе красивое, но после сумасшедшей неразберихи первого акта, где было больше зрительской свободы, какое-то слишком простое. «Европера 3» предоставляла возможность следить сразу за всем на первый взгляд абсурдным действом, и в той же степени позволяла собирать из разрозненных кусков как из кубиков свою собственную, личную оперу.

Это одна из любимых идей Кейджа – свободное от диктата правил, демократичное искусство. Это тогда носились в воздухе, во всех сферах можно найти что-то подобное: Уильям Берроуз и Брайон Гайсин примерно в то же время развивали техники «кат-ап» и «фолд-ин»- их книги можно листать с любого места в любом направлении; картины, например, Джексона Поллока, написанные техникой «дриппинга», полностью свободны от оков закономерности и предметности; Андре Базен, редактор журнала «Кайе дю синема», рьяно пропагандировал «глубинную мизансцену» в кино, чтобы зритель мог сам выбирать, на чем остановить свой взгляд. Кейдж был уверен, что музыкой может быть все что угодно. Логичное следствие, что совершенно любой человек – это полноправный композитор.

P.S. После всего зрителям был представлен обещанный бонус – возможность закидать создателей розами или помидорами. Чем именно – тоже решал случай и зритель. Там же в фойе. К сожалению для творческой группы – выпал чет, а значит, помидоры. За всех отдуваться вышла сама режиссер-постановщик Наталия Анастасьева (именно она, кстати, выбегала со сковородкой и веревкой). Под пронзительную, душещипательную арию она танцевала в дождевике, пока в нее летели помидоры, которые раздали всем желающим. Кинул и я. Действительно демократичное искусство.

Николай Корнацкий, специально для MUSECUBE

Фотоотчет Татьяны Соколовой смотрите здесь.

 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.