Театр музыки и поэзии Елены Камбуровой готовит премьеру по повести Всеволода Петрова «Турдейская Манон Леско». Режиссером спектакля, который станет первой в истории российского театра обращением к этому литературному произведению, выступает Денис Сорокотягин.  «Турдейская Манон Леско» — один важнейших текстов русской литературы ХХ века, «пролежавший в столе» более шестидесяти лет. Театр Елены Камбуровой восстанавливает справедливость, открывая заново забытое имя «несовершенного гения» — писателя «вне формы»…

Денис Сорокотягин. Родился в 1993 году в городе Екатеринбурге. В 2011 году окончил Свердловский мужской хоровой колледж по специальности «пианист», в 2015 — Екатеринбургский государственный театральный институт, кафедру музыкального театра, мастерская К. С. Стрежнева. Актер театра и кино, режиссёр, художественный руководитель «DAS-театра». Актер и режиссер Театра музыки и поэзии Елены Камбуровой. Пишет песни, стихи, рассказы.

— Денис, почему ваш режиссерский выбор пал на произведение «Турдейская Манон Леско», с какими трудностями и в то же время с какими радостями открытий вы сталкиваетесь при реализации постановки, при переносе литературного произведения на сцену?

— Почему я выбрал этот материал? Я очень люблю документальные тексты, свидетельства, и не только как режиссер, но и как читатель. Когда я прочел повесть Всеволода Петрова «Турдейская Манон Леско», во мне многое отозвалось. Часто документальный текст нельзя перенести на сцену, он не может приобрести сценический язык, потому что так и остается литературным и документальным текстом. В «Манон» текст делает попытку оторваться от жизненной правды и осмыслить ее через искусство, которое сопровождало героя всю жизнь. Через обожествление героини, через отчуждение и отстранение. Это один из эффективных методов для переживания трудных времен — отстраниться и посмотреть на все со стороны, на время сегодняшнее через призму прошлого, в котором, как выяснилось, все скроено по тем же лекалам.

— Насколько вольным оказалось ваше режиссерское обращение с произведением Всеволода Петрова?

— Что касается трансляции на литературную сцену, важно не навредить, соблюсти баланс. Я выбрал жанр «читакль», который какому-то сегменту публики знаком и очень нравится, а какому-то не знаком, или не близок. Стояла цель создать спектакль минимальными средствами, так как текст самодостаточный, и если в него начинать играть, может возникнуть огромный конфликт между игровым действом и сутью текста. И моя задача — через визуальный ряд, через музыку, через стихи Хармса, Введенского, Олейникова и даже Данте создать единую среду – разговор о книге, чтобы после спектакля у зрителей возникло желание ее прочитать, узнать об авторе — Всеволоде Петрове.

Это произведение для меня как чудо, но имеющее грустный финал, впрочем, это лишь первый «слой». А на более глубинном «слое» постижения мы понимаем, что все то, что происходило с главным героем, — это обретение, и эта потерянная любовь была главным чудом его жизни.

Я всегда стараюсь слушать автора и допускать вольности именно в пределах авторского рисунка, потому что все писатели не святые люди, они интерпретаторы. Так же и режиссер, он интерпретирует, но для меня важно сохранить баланс при аскетизме формы. Петрову всегда была важна форма, ее точность, ее разрыв, — и мне предстоит разорвать форму читакля, который предполагает читку, и выйти в открытый космос игрового действа, создав экспериментальный микс.

— Уже состоявшиеся ваши режиссерские работы в Театре музыки и поэзии — это «Маленький принц», «Аккомпаниатор» — расскажите о них.

— Работы, которые вы назвали, мне безумно дороги.

В «Маленьком принце» рядом с Еленой Антоновной Камбуровой на сцене находятся актеры и музыканты Юлия Зыбцева, Данил Можаев, Дарья Борскова, Петр Тишков, Юлия Плисковская, но именно Елена Антоновна — эпицентр этого спектакля.

Однажды, в 2019 году, я возвращался из театра домой, и в моем плэй-листе возникла песня «Маленький принц», которую все мы, конечно, знаем… С этого все началось…

Мне хотелось создать семейный спектакль, с одной стороны, и с другой стороны, спектакль-исповедь. Хотя это звучит высоко и пафосно, но и по-другому я не могу назвать то, что делает на сцене Елена Анатольевна, человек огромного масштаба личности, мастерства и таланта.

Что касается «Аккомпаниатора», этот спектакль родился еще за пределами театра, когда у меня было мало театральной работы, когда еще режиссерский перевес не случился… Я подумал, что могу сделать свой моно-спектакль — со своей музыкой и своими текстами, взяв за либретто пьесу Марселя Метуа. И получился спектакль о судьбе человека, проживающего жизнь на сцене, но при этом — в тени, мечтающего быть великим музыкантом, певцом, работающего как раз у такого успешного музыканта и… не способного простить ему его успех. Тема бесцельно прожитой жизни, непрощения за свое аутсайдерство, знакома многим. Я играю не образ, не персону, я играю скорее метафору. К герою — Люсьену Люку нельзя относиться как к конкретному человеку — это набор человеческих качеств, и не всегда приятных. И спектакль на любителя, но я знаю людей, которые ходят на него каждый раз, а он идет уже пятый сезон, и это большой срок. Моноспектакль — это всегда риск для актера и режиссера, ведь надо удерживать внимание зрителя на протяжении всей постановки, да и в коммерческом смысле это всегда риск, но театр Елены Камбуровой пошел на это.

— Особенная ответственность — работать на одной сцене —  и как актеру, и как режиссеру — с такой личностью, как Елена Антоновна… Как работается с великими?

— Ее школа, ее опыт, ее масштаб дают очень-очень много. Базисы этой школы как азбука актерского мастерства очень хорошо ложатся на современные театральные течения, на то, что близко мне.

Наше взаимодействие — это коллаборация ее опыта, глубины личности, объемности — и моей неопытности и открытости, желания учиться и предлагать свои идеи. Я помню, как был безумно рад и пребывал в состоянии счастья, репетируя в ее кабинете! Я был счастлив репетировать с ней в зуме во время пандемии! Елена Антоновна мой большой друг, учитель в профессии и огромная веха, явление в моей жизни, которое мне еще предстоит осмыслить, и сейчас об этом даже говорить трудно. Наши спектакли — это как прививка от уныния и от потери надежды.

— «СТИХИйный XXI век» — ваш театральный проект, сделанный по текстам современной поэзии и прозы. Сегодня поэтическое слово после десятилетий забвения снова актуально как во времена легендарных вечеров в Политехе. Каков, по-вашему, отклик и запрос публики на поэтическое слово, и способно ли оно сегодня воздействовать на людей, как тогда, во времена Ахмадулиной, Евтушенко, Вознесенского, Рождественского?..

— Интересно ставить себя на место зрителя в Политехе, просматривая хронику, и представлять эти огромные толпы, которые собирались не только в Политехе, но и в Лужниках. Когда я готовил спектакль по стихам Бэллы Ахмадулиной, я думал о том, а для всех людей ли людей, что там собирались, было необходимо и понятно то, что там звучало, — и это большой вопрос. Смог бы я находиться среди них и слушать эти выступления? Скорее всего, нет, потому что поэзия — дело сугубо личного характера, это интимный процесс. Вот эта массовость меня несколько пугает, может быть, из-за того, что я интроверт.

Что мне нравится в «СТИХИйном XXI веке», так это то, что он встал в формат театра Елены Камбуровой, будучи изначально экспериментом, такую поэзию здесь еще не читали. И я рад, что такой сегмент тут появился и привлек к себе другого зрителя.

В камерности нашей обстановки как раз и возникает ощущение не массовости, а глубоко личного разговора, который ведется с тобой практически наедине.

И нами с актерами была найдена форма — коллаж из стихов и прозы, который выстраивается в игровое действие, в пьесу, — и все восемь персонажей этих кругов ада или рая согласуются между собой и рифмуются либо отталкиваются.

Вообще, долго слушать поэзию трудно, но если она выстроена в какой-то смысловой ряд, с интригой, с градацией и волнами эмоций — это очень интересно.

«СТИХИйный XXI век» — это попытка театрализовать современную поэзию и прозу. И этот спектакль будет отзываться, потому что в основе сюжета — история любви, а вокруг нее — история людей, которые ищут любовь, у которых нет времени на любовь, которые пытаются ее отыскать в интернете, либо в измене, либо в разрыве… И между ними проходит этакая константа любви, которая выходит за грань жизни и продолжается за ее пределами.

— Вы родом из Екатеринбурга, города с богатыми театральными традициями, подчас очень смелыми. Чувствуете ли вы на себе их влияние?

— Я уехал из Екатеринбурга семь лет назад, тогда это был другой город, сейчас он уже «омосковился» в хорошем смысле этого слова, и я думаю, что это уже другой Екатеринбург. Но, та закваска, та база, которая в первую очередь связана даже не со свободой мысли, а наоборот, с дисциплиной, — это, безусловно, всегда со мной.

Мне повезло, что я учился, скажем, в хоровом колледже Екатеринбурга, где учились одни мальчики, и где нам преподавали, наряду с общеобразовательными дисциплинами, всю музыкальную базу училищного уровня, и в классе нас всего было десять человек. Учили по лекалам-стандартам Царскосельского лицея. И я благодарю эту школьную модель, потому что она меня приучила к труду, к фундаментальному углублению, к поиску творческого начала. Мне повезло с учителями — как в колледже, так и в театральном институте, повезло с педагогами и по актерскому мастерству, и по сценической речи.

Это стало тем базисом, на который я потом уже «наложил» Москву с ее совсем другими темпом и ритмом, совсем другим ощущением слова, другими темпами размышления и осмысления. Моя екатеринбургская основа помогает мне держать себя в московской круговерти, она возвращает меня на землю базовыми понятиями.

Юлия Васильева специально для Musecube

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.