«Самоубийца» Николая Эрдмана – глубокое произведение о судьбе русской интеллигенции и напоре русской революции, облеченное в форму искрометной комедии с пестрыми литературными, но в то же время живыми, диалогами. Многие сравнивали Эрдмана с Гоголем, а «Самоубийцу» — с «Ревизором». Такая же аллегоричная, комично-горькая история, в центре которой – Россия. Казалось бы, с этими любопытными персонажами все просто – бери да играй. Но в школе-студии МХАТ решили по-другому.

В год столетия (и переосмысления!) Октябрьской революции все стремятся к материалу, который раскрывал бы околореволюционные мотивы. Пьеса Николая Эрдмана не печаталась и не ставилась весь советский период нашей истории. Студенты мастерской Игоря Золотовицкого и Сергея Земцова не стали ограничиваться одним жанром и сделали из «Самоубийцы» настоящий фарш из жанров.

В самом начале зритель, кажется, попадает на похороны. Но это рождение – мы слышим крики роженицы, затем ребенка, в отдалении поющие голоса. Самое начало пьесы – когда Подсекальников решает стреляться из-за ливерной колбасы – происходит почти в темноте. Это уже таинство. Нарочито неорганичны в начале персонажи: Подсекальников (Дмитрий Сумин) и его жена Мария Лукьяновна (Елизавета Ермакова). Полифоничное решение режиссера-педагога Михаила Милькиса сбивает с толку: актеры говорят своими и не своими голосами, в конце диалога сливаясь в единый поток мужских и женских голосов.

Дальше у спектакля появляется отчетливый ритм – вся постановка построена на хлопках и ударах, текст, казавшийся таким живым при прочтении, превращается в почти речитатив. «А всё ведь дело в том, что это написано как стихи, таким ритмом и в таком порядке — его пьесы и невозможно играть как бытовые: получается плоско и даже пошло. Если когда-нибудь у кого-то выйдет удачно „Самоубийца“, то обязательно будет звучать не бытовая речь, а как будто стихами написанная», — сказал когда-то давно Михаил Давыдович Вольпин. Бьют, хлещут и бьются в истерике артисты. Антон Лобан играет Серафиму Ильиничну – как в древнегреческом театре, когда все роли исполнялись мужчинами.

Это все было бы фарсом, если бы не одно но. «Впервые я ощутил, как пьеса в процессе репетиций начинает расширяться, возводя себя во всё новые и новые степени. Это было подобно структуре образования кристалла, что свойственно лишь гениальным текстам. А эта пьеса, безусловно, такова. В нашей работе мы искали разные жанры для каждого акта комедии Эрдмана, последний из которых — самоубийство театра», — прокомментировал свою работу Михаил Милькис. С самого начала мы видим панихиду по театру, будто его последнюю, лебединую песнь, в которой уже не полифонией, а настоящей какофонией столкнулись все существующие в театре явления.

Искрометной веселости Эрдмана не осталось. Все смешные диалоги звучат, как заупокойная речь. Событийный план остается в стороне. Ему уступают экспериментаторство режиссера и актерская работа. Молодые артисты то превращаются в животных, то поют, то переодеваются в «классические костюмы», то устраивают китч, то начинают петь под гитару, фортепиано, битбокс, могут и матюгнуться в процессе. Здесь распадается и сам русский язык. Нарочитое коверкание ударений становится сверхтеатральным приемом. Мы видим все мытарства театра. Его гонения, его страдания, его окончательный приход к самоубийству. Его вытеснение другим искусством: кино. На сцене несколько раз появляются киношники, они говорят совсем на другом, нетеатральном и немецком языке. Здесь еще одна отсылка – запрещенную пьесу Эрдмана печатали только в ФРГ.

Мы видим и давление власти над театром. Вслух зачитывается переписка Станиславского и Сталина 1931 года: «Художественный театр глубоко заинтересован пьесой Эрдмана “Самоубийца”, в которой театр видит одно из значительнейших произведений нашей эпохи… в настоящее время пьеса находится под цензурным запретом. И мне хочется попросить у Вас разрешения приступить к работе над комедией “Самоубийца” в той надежде, что Вы не откажете нам посмотреть ее до выпуска в исполнении наших актеров. После такого показа могла бы быть решена судьба этой комедии».

Иосиф Виссарионович выезжает на сцену на «собаке»: «Многоуважаемый Константин Сергеевич! Я не очень высокого мнения о пьесе “Самоубийство”. Ближайшие мои товарищи считают, что она пустовата и даже вредна. Мнение и мотивы Реперткома можете узнать из приложенного документа. Мне кажется, что отзыв Реперткома недалек от истины. Тем не менее я не возражаю против того, чтобы дать театру сделать опыт и показать свое мастерство. Я в этом деле дилетант. Привет. И. Сталин».

Пьеса на сцене Художественного театра так и не была показана. Выпускники школы-студии берут реванш, но какой горький! Театр постепенно умирает. Но запертые в шкафу – как грубо!- теща и жена Подсекальникова кричат – и о герое, и о театре: «Он жив! Он живой!», – но им никто не верит.

В финальной сцене артисты гримируются и переодеваются прямо на сцене – она становится гигантской гримеркой. А дальше театр ожидает расстрел.

Похожие на ангелов в белом, артисты падают один за одним. В центре сцены теперь стоит телевизор – в нем показывают веселый мультфильм «Том и Джерри». Рука карателя старательно выводит кровью на экране последние слова пьесы: «Федя Питунин застрелился».

Спектакль получился неоднозначный. Слишком много образов, истерики, зритель оглушен и ошеломлен. Не все смыслы считываются мгновенно и легко. И даже подготовленному зрителю потребуется время на переваривание или даже детальную расшифровку. Спектакль может не понравиться, как может не нравиться вкус необходимого лекарства. И все же хочется надеяться, что эта работа станет предупреждением, а не предсказанием.

Юлия Зу, специально для MuseCube.

Фоторепортаж Марии Ревега смотрите здесь.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.