Петр Шерешевский: «Спектакль делается не для того, чтобы о нем поговорить»

В Камерном театре Малыщицкого ожидается очередная премьера. 10 и 11 сентября зрители смогут оценить драматургически-режиссерский тандем Аси Волошиной и Петра Шерешевского, посмотрев  интригующий во всех отношениях спектакль «Дания Тюрьма». Накануне первых показов Марина Константинова встретилась с режиссером Петром Шерешевским, чтобы поговорить о работе над спектаклем, порассуждать о взаимодействии драматургии с режиссурой и узнать некоторые секреты грядущей постановки.

–  Начнем  непосредственно с разговора о грядущей премьере – спектакле «Дания Тюрьма». Максимально общий вопрос: про что будет эта работа? Или вы не можете сформулировать и четко ответить, о чем ваш спектакль?

– Нет, мне всегда ясно, о чем мой спектакль, когда я его делаю.  Я был в жюри драматургического конкурса «Старый конь», условием которого было следующее: автор должен иметь не менее десяти постановок собственных пьес. Три пьесы меня всерьез зацепили, и результатом стало то, что вот сейчас я ставлю пьесу Аси Волошиной «Дания Тюрьма», следующей нашей премьерой, хочется верить, станет работа Светланы Баженовой «Герб города Эн». И в этом же сезоне (так уж случилось!)  договорился с театром «Красный факел», что буду ставить пьесу Марины Крапивиной «Тайм-аут».

– То есть у вас обозначился некий тренд на современную драматургию?

– Когда читаешь эти пьесы, возникает какой-то аппетит, своеобразный интерес. Хочется сразу прикоснуться. Но у меня уже есть достаточный опыт работы с актуальной драматургией нашего времени: я ставил  пьесы Андрея Иванова, Елены Греминой несколько лет назад. И каждый раз это вызов. Объясню, в чем дело.  Когда ты прикасаешься к классике, то для меня понятна режиссерская игра. Спектакль, с моей точки зрения, может состояться тогда, когда существует какая-то внятная дистанция, четкий зазор между текстом и его сценическим воплощением. Другими словами, когда текст не равен спектаклю.

– И именно здесь возникает пространство для творчества?

– С одной стороны, да. С другой же – я процитирую замечательного философа Михаила Эпштейна, который высказал такую важную мысль, что у любого думающего  человека интерес к творчеству вызывается следующей формулой: с одной стороны мы должны рассказывать нечто неожидаемое, с другой же – высказывать неаргументированную точку зрения не стоит. Работая с классикой, пространство, которое интересует, – это попытка осознать  современным сознанием человека из прошлого. Как история, написанная  200-300 лет назад, резонирует с сегодняшним днем?

– Можно ли в таком случае сказать, что при работе с классикой режиссер больше занят интерпретацией, а с текстом современным он глубже погружен в чистое свободное творчество?

– Мне кажется, как раз наоборот. Когда пытаешься прикоснуться к новой драматургии, очень сложно найти вот эту дистанцию, так как пьеса написана твоим современником  и представляет собой некие рефлексии на день сегодняшний. Если эта вещь в тебе отзывается, то режиссер внутренне солидарен с подобными размышлениями. В результате ты становишься в некоторой степени просто иллюстратором того, что уже создано. Но как только начинаешь пытаться таким образом взаимодействовать с драматургией, то театра не возникает.

–  Интересно узнать: каков для вас идеальный баланс во взаимоотношениях режиссера и драматурга?

– В теории я считаю, что автор написал пьесу и все. Мне кажется, это очень правильный подход с точки зрения автора. Мудрый драматург так и поступает. Опять же, к вопросу о классике: почему-то никого не смущает, что Чехова, скажем, трактуют как-то не так. И в этом отношении Антон Павлович только выигрывает – люди пытаются через его тексты осознавать себя и мир, а не восхвалять великого автора. Текст уже отделен от драматурга.  Режиссер работает с материалом, а не с автором.  Такова уж природа театра. Вот буквально на днях я посетил фестиваль во Пскове. В рамках мероприятий состоялась встреча с писателем Водолазкиным, так как в программе принимал участие спектакль Бори Павловича по его книге «Лавр». И он мудро говорил как раз о том, что спектакль не похож на роман, но это и понятно. Используются разные художественные языки, приемы, сам подход вообще кардинально отличен. Есть один общий корень – и слава Богу.

Петр Шерешевский: «Спектакль делается не для того, чтобы о нем поговорить»

– То есть драматург должен заранее четко понимать, что он только лишь человек пишущий?

– С моей точки зрения, безусловно. Когда я натыкаюсь в медиапространстве на возмущенных авторов, которые сетуют на вычеркнутые из пьесы три слова, я испытываю несколько странное чувство. По-моему, это просто страшная глупость. Нужно понимать, что если ты стремишься быть Шекспиром, то и будь им. Пиши текст, его всегда могут прочитать, а уж кто какой спектакль по нему сочинил – дело другое.  Возвращаясь к самому началу беседы,  хочется отметить, что в случае с Асей меня просто зацепил сам текст, заложенная в нем мысль, определенная поэтика. Сначала у нас с актерами и художником было много решений этого спектакля, мы пытались как-то по-разному к нему подходить.

– Самое время узнать, про что же все-таки эта пьеса и непосредственно спектакль.

– Главная тема, которая нас в этом всем заботит – взаимоотношения художника и его собственной жизни.

– То есть конфликт между миром внутренним и миром внешним?

– Скорее, как прожитое превращается в текст, а текст – в спектакль. Творчество как акт осмысления и рефлексии на некоторое отжитое. Собственно, эту природу мы  исследуем в этом спектакле. Было у нас много заходов в эту сторону, так как пьеса написана достаточно хитро: есть некий пролог в прозе, в котором автор говорит непонятно с кем. Точнее, присутствуют намеки на то, что речь идет о каком-то близком человеке: друге, бойфренде, и этот разговор происходит без действующих лиц. А потом начинается достаточно бытовой диалог в описанных обстоятельствах. Пытаясь исследовать вопросы «что есть автор и что есть его отжитая жизнь?», мы искали по-разному. Сначала у нас было две пары исполнителей главных ролей, мы пробовали играть одновременно в двух пространствах, чтобы разные зрители слышали ту или иную пару, но видели при этом сразу обе.  Мы довольно долго с этим возились, оставаясь, тем не менее, в заданном Асиным текстом пространстве.  Все происходит в тюремной гостинице, которая является местом действия в пьесе. Мы пробовали–пробовали, но ничего не получалось: выходила какая-то пустая иллюстративная вещь. А текст ведь очень насыщенный и глубокий, умная беседа двух интеллигентных питерских молодых людей, которые некоторым образом попали в эти обстоятельства. Вся энергия состоит в том, что они начинают испытывать симпатию друг к другу, возникает ощущение родства душ, общих интересов.

– Я правильно понимаю, что спектакль будет минималистичным?

– Смотря какой смысл вкладывать в это слово.

– Я имею в виду, что у вас ставка будет сделана именно на текст, а не на действие, так? Каких-то ярких сценографических решений не будет?

– Ну, я бы так не сказал (улыбается). Возвращаясь к рассказу о творческих наших поисках, хочу заметить, что мы репетировали дома у нашей художницы. Как только стало использоваться ощущение пространства небольшой комнаты, как только мы отошли от непосредственно момента свидания мужчины и женщины в тюремной гостинице, от темы воспоминаний – сразу возникли энергия и смысл. Была еще идея ввести в постановку видеотрансляцию, позволяющую наблюдать непосредственно за зрителями и актерами. Собственно, мы хотели, чтобы этим оператором стала сама Ася и чтобы Асю тоже в этом процессе снимать…  Но потом выяснилось, что практически в это же самое время подобный ход сделал с ней режиссер Илья Мощицкий, и повторяться не имело смысла.

– А как бы вы определили свой режиссерский стиль взаимодействия с актерами?

– Я демократ и пытаюсь сочинять спектакль совместно с артистами, исходя из психофизики конкретных людей. Поэтому, кстати, очень не люблю практику вторых составов, потому что постановка неминуемо становится разной. Я всегда открыт к различным предложениям артистов, но последнее слово все-таки оставляю за собой.

Петр Шерешевский: «Спектакль делается не для того, чтобы о нем поговорить»

– В пресс-релизе сказано, что в спектакле «Дания Тюрьма» зрители будут располагаться на сцене,  максимально близко к актерам. Можно ли в таком случае считать его иммерсивным?

– Не скажу насчет иммерсивности, но для этого спектакля наш и без того не самый большой зал станет совсем камерным. Будет воссоздана небольшая квартирка, а зрители рассядутся по стеночкам. Артисты будут существовать при этом в законах четвертой стены. Зрители остаются соглядатаями, эффект присутствия не нарушен.

– Какие чувства испытывает режиссер накануне премьеры? Расскажите на вашем личном примере.

– Вызывает любопытство реакция зрителей, наверное. Это рождает у меня определенные эмоции. Что касается  непосредственно спектакля, то он у меня обычно дней за пять до премьеры уже полностью готов, поэтому на первом показе каких-то неожиданностей, как правило, не возникает. В крайнем случае, всегда можно потом прогнать раз-другой, сделать какие-то уточнения.

– А вы согласны с весьма распространенным мнением, что сама премьера – это в некотором ходе такой технический показ?

– Я так не думаю, я считаю совершенно наоборот. По моему мнению, практически самый точный спектакль – именно первые премьерные показы. Потом он может где-то чуть-чуть разваливаться, а где-то – набирать, но все это такие живые процессы, за которыми интересно наблюдать. Но по сути дела, премьера – это результат насыщенной двухмесячной, допустим, жизни. У людей (я сейчас говорю об актерах)  к этому моменту мозг уже настроен куда нужно, все связи закреплены и осознаны.

– Очень интересно узнать, насколько вам важна обратная связь от публики. Будет ли, скажем, обсуждение этого спектакля?

– Мы про это не думали, но, наверное, устроить можно. Я сам часто принимал участие в подобного рода обсуждениях. Выслушать мнение публики любопытно, но спектакль делается не для того, чтобы о нем поговорить. Важнее, чтобы человек с ним пожил внутри себя какое-то время.

С Петром Шерешевским беседовала Марина Константинова специально для Musecube

Фото Ксении Грековой

 

P.S. Свой комментарий по поводу  премьеры спектакля «Дания Тюрьма» дала и Ася Волошина, драматург, автор одноименной пьесы.

— Как родился замысел пьесы «Дания Тюрьма», как шла работа над этим материалом?

– Подспудно я думала над сюжетом, который лег в основу пьесы, кажется, семь лет. Мне важно было найти ключ, выводящий бытовые и изначально вполне насыщенные драматизмом события, из которых элементарно было б сделать крепкую пьесу, захватывающую дух по всем правилам, — на другой уровень. Разбить все правила и придумать свои. Возмутительные. Верные только для одного текста. Прельщающие только редких режиссёров. Трансформирующие реалистическое в ирреальное. Бытовое, жизненное, наваристое, богатое ролевым материалом, в слова-слова-слова. И в какой-то момент это просто пришло. Я поняла, что действие будет происходить не на кухне, где совершается убийство (скажем так), а в метафизическом пространстве, пусть и имеющем вполне конкретные координаты. В пространстве, где Офелия и Гамлет могли бы подождать Годо, но происходит там другое.

– Какую позицию принимаете вы как драматург при постановках ваших пьес? Легко ли вы «отпускаете» текст? Или это во многом момент доверия к режиссеру?

– Думаю, это примерно как на первое свидание несовершеннолетних детей провожать. Или не на первое.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.