Не так давно список осенних театральных премьер в Петербурге пополнился совершенно блестящей работой – спектаклем «Идиот» в постановке Петра Шерешевского. Сюжет классического романа внезапно оказался идеально подходящим к реалиям современности. Отдельная сильная сторона постановки – замечательные актерские работы. По этому случаю Марина Константинова встретилась с Александром Худяковым, исполнителем роли Гани, чтобы обсудить с ним премьеру, профессию, партнеров и многое другое. О театре и о жизни – в свежем интервью.

– Мы начнем нашу беседу с премьеры, со спектакля «Идиот», где ты воплощаешь образ Гани. Это весьма противоречивый персонаж, и очень интересно узнать, каково с актерской точки зрения было его играть. Ведь Ганю нельзя отнести ни к явно отрицательным, ни к положительным фигурам, его весьма сложно вообще как-то характеризовать.

– Да, мне тоже этот персонаж казался весьма неглубоким, достаточно поверхностным. Собственно, в романе у него нет какого-то завершающего эпизода: Достоевский словно бы просто оставляет его и все.

– Возможно, так было специально задумано, мол, накажу тебя молчанием.

– Накажу молчанием, да. Мне кажется, в этом есть какой-то смысл. Но, честно говоря, когда приступил к работе над персонажем, я, конечно, хотел максимально все, что есть в событийности героя, сделать явным.

– То есть обстоятельства задавали фактуру?

– Да-да. Максимально все, что озвучено. Вытащить их, досочинить образ. Есть вот обстоятельства, например, он с Настасьей и с Аглаей одновременно. В романе про этот треугольник практически не прописано, и нам сложно воспринимать такую ситуацию. Мы в спектакле сделали все более утрированно, выпукло: вот мы живем с Настасьей, отношения у нас явно не платонические, но параллельно еще Аглая. Я очень долго у Петра (Петр Шерешевский – режиссер, автор спектакля «Идиот». Прим. авт.) добивался эпизода, где я целуюсь с Аглаей. Мы пытались находить общий язык в этом персонаже, мне было важно заявить о себе в этой сцене, чтобы все происходило именно так.


– На самом деле, очень интересно порассуждать, почему такая вот нейтральность, бесхребетная невнятность в чем-то даже хуже, чем откровенно отрицательные качества. Почему это бывает куда страшнее, опаснее, как ты думаешь? Мне вот кажется, что с добром и злом все понятнее, потому что они более четко выражены (плюс-минус разные спорные ситуации) и поэтому нам ясны. А нейтральность – такая серая слепая зона, ее сложнее уловить и осознать.

– Да, ты не знаешь, чего ожидать от таких людей, что с них взять. Самое страшное – не знать, как человек себя поведет в той или иной ситуации. Подобным людям безразлична судьба других, они лишены эмпатии, хотя рефлексия им не чужда. Тот же Ганя все-таки рассуждает, размышляет, переживает, просто на несколько иную тему.

– Тем не менее, почему-то тому же самому Рогожину ты сочувствуешь и сопереживаешь гораздо больше, пусть он и преступник, в конечном счете.

– Потому что очень четкая позиция озвучена у него. Страсть. Он одержим ею, в каком-то смысле она его формирует. Я встречал подобных людей в своей жизни. Впрочем, такие знакомые, как Ганя, у меня тоже есть. Кстати, я не назвал бы их совсем уж бесхребетными – у них существуют цели, задачи, определенные принципы, они хотят пройти какой-то свой путь. Просто есть такая позиция «я смогу пробиться особыми путями». То есть немного позиция паразита. Вот как паразита я бы и определил Ганю. Он живет за счет других, достаточно инфантилен, чтобы брать на себя ответственность, ждет, когда ему помогут. Точнее, он уверен, что эта помощь придет к нему сама по себе, потому что он такой хороший. Поэтому-то Ганя так легко и воспринимает как должное новость о том, что ему перепадет цементный заводик.

– Как в той рекламе: «Ведь вы этого достойны!»

– Да, он считает, что достоин. Амбиции впереди человека идут. Демонстративная часть личности. Подобного рода люди такие подарки судьбы воспринимают как должное. Но никогда такой человек не будет испытывать подлинных страстей, равно как и не сможет, скажем, в порыве отчаяния свести счеты с жизнью. Он не сумеет себя посвятить чему-то конкретному: одному делу, одной женщине и так далее. Он станет разливаться и рассыпаться, останется в обществе серой массой, какой-то его основой. Вот именно этим и страшны такие люди, как Ганя. Подобный инфантилизм, в некотором смысле даже приспособленчество, конформизм – очень опасная штука.

– Такой своеобразный «человек-флюгер»: куда ветер подует, туда он и повернется.

– Страшно то, что в наши дни таких людей много, они имеют свои позиции, пытаются поддержать в той или иной ситуации ту или иную сторону, не имея ничего в своей голове.


– Вообще про приспособленчество в нашей отечественной матрице, конечно, можно говорить очень долго. Об этом как минимум еще Гоголь с Салтыковым-Щедриным писали. Если вернуться к характеристике Гани как персонажа, стоит отметить, что его судьбу можно рассматривать и как весьма своеобразную историю успеха. Вопрос достижения карьерного роста, пусть и достаточно нечистоплотным способом, невероятно актуален сегодня. В этом смысле Ганя такой типичный герой нашего времени, который просто стремится к успеху. И вот интересно: где грань между здоровым желанием карьерного роста и развития и уже неадекватными подлыми поступками?

– В ответственности. Когда осознаешь, что от твоих поступков зависит судьба и действия других людей, то ты начинаешь быть ответственным. В первую очередь, за себя самого, за свою жизнь. Если такого понимания нет, то ты, собственно говоря, и не являешься личностью.

– Очень хочется узнать: есть ли какая-то профессиональная специфика в случае работы с нарочито осовремененным материалом? То есть когда в качестве основы не привычная классика, но и не новая драма. Возникают ли какие-то дополнительные актерские грани, существуют ли те или иные нюансы?

– Для Пети это не первая подобная работа с классикой, ранее был как минимум «Дон Хиль» в Камерном театре Малыщицкого. Но мы же вместе писали-сочиняли-придумывали, и мне кажется, это правильный тон. Я абсолютно за то, чтобы классику перекладывать на современные рельсы, менять язык. У Достоевского очень сложные фразы.

– Да, там можно просто убить читателя одним только синтаксисом.

– Именно. В этом есть определенная трудность для восприятия современным человеком. Петр Юрьевич хочет, чтобы мы, артисты, были этими людьми, т.е. заданными персонажами. Самое главное – чтобы мы думали как они. Достоевский дал нам некие прототипы или даже архетипы, а нам уже предстоит с ними работать, искать такие характеры в нашей современности. Вот мы и пытаемся найти таких людей. Все, что я делал с Ганей, – не какое-то такое выдуманное, это есть и во мне. Мы же все не являемся идеальными. Я не отождествляю себя с ним, само собой, но и не отрицаю наличие определенных черт. И никуда от этого не деться.

– И логично теперь спросить: именно поэтому Петр Юрьевич назначил на эту роль?

– Возможно, да. Или нет (улыбается). Суть в том, что эти качества в принципе есть в каждом из нас, просто мы можем их скрывать или не отдавать себе отчет в их наличии. И жить спокойно. Или думать, как этот персонаж, причем абсолютно неосознанно. При этом я могу найти в себе и качества Рогожина, и даже Мышкина. Поэтому цель создания образа – понять и осознать общий ход мысли этого человека. Что я и попытался воссоздать.

– Я правильно понимаю, что в каком-то смысле актерская работа в таком ключе максимально близка к психотерапии и познанию самого себя через образ?

– Конечно.

– Не страшно ли бывает в такие моменты от самого себя?

– Так это рефлексия, по-другому никак. Без нее в театре нечего делать. С помощью этого я вытесняю многие свои переживания, просчитываю ход вероятных событий в той или иной ситуации.


– Хочется узнать о режиссерских приемах и принципах Петра Юрьевича. Есть ли у него какие-то профессиональные секреты, которые он применяет к артистам?

– Петр Юрьевич работает от актера в первую очередь, от человека и его личных рефлексий и переживаний.

– То есть он не отталкивается, скажем, от внешности или выбранного материала?

– Совершенно верно. Работа с Петром Юрьевичем – это всегда совместный поиск. Он может одну сцену репетировать достаточно долго, затем несколько раз переделать. Но при этом чувствует, когда то, что он делает, действительно попадет в актера и рождает в нем эти слова. Петр Юрьевич ставит актера в такую ситуацию, что артист просто не может не чувствовать ее.

– Хорошо. Проиллюстрируй это на примере одного из моих любимых спектаклей в КТМ – «Чайка».

– Итак, у нас ситуация: Треплев и Аркадина, сын и мать, их отношения. Есть сцена, где я в образе Константина обращаюсь к давним воспоминаниям из детства. И она наполнена моими личными рефлексиями на тему того, что когда-то было лучше. Я вспоминаю собственное детство, дом, где я жил. Это невероятно сильное для меня эмоциональное ощущение. Но изначально Петр Юрьевич не просил меня обращаться к этим личным сюжетам – ему не особенно интересно, о чем я там думаю. Он эти твои рефлексии никогда лично не навязывает. Он просто ставит ситуацию и смотрит, отзывается ли в тебе это. Проверяет человека в разных предложенных обстоятельствах. И все это как-то так естественно, просто, без какого-либо давления. Петр хочет в первую очередь, чтобы актер думал о вещах, которые связаны с ним лично. Мы никогда не обсуждаем напрямую, про что я играю в том или ином спектакле, и наши трактовки могут расходиться. В этом, я считаю, и есть его режиссерская сила или даже гениальность.

– В «Идиоте» сложился по-настоящему блестящий актерский ансамбль. Поговорим о твоих партнерах по спектаклю. Как вы сработались? Что ты можешь рассказать о них? Как проходила вот эта совместная работа?

– Я восхищен работой всех моих коллег. С Антоном Падериным мы работали и ранее, в спектакле «Киллер Джо», поэтому я знаю его разные особенности и нюансы. Мне нравится, что он делает на сцене, его существование в роли. Мы друг друга очень хорошо понимаем и чувствуем, уважаем и ценим, мы большие друзья и в целом близкие люди. Поэтому мне с ним работалось хорошо, весело и комфортно. С Ильей Делем мы не были знакомы до этого, но достаточно слышали, разумеется, друг о друге. Мне он казался актером совсем иного уровня, с опытом, который превышает мой. Это факт. Он действительно и раньше в профессию пришел, и ролей у него на счету больше. Мне, конечно, очень хотелось с ним посотрудничать, потому что я уважал и ценил его актерские заслуги. Мне было действительно важно посмотреть, как этот человек работает. Таня Ишматова, исполнительница роли Настасьи, – очень хороший человек, сейчас мы с ней тоже совместно работаем в КТМ, она ввелась в «Чайку». Таня прекрасная классная актриса, мне было интересно наблюдать за ней. Вообще у Петра Юрьевича есть особый вкус на действительно думающих женщин. Он по-настоящему умеет раскрывать женщину.

– Абсолютно согласна. Причем делает он это умно, тонко, без какой-то дешевой пошлости.

– Очень точно у него это получается. Мне кажется, женщины счастливы с ним работать, правда. Таня долго искала этот образ, Петр ее к этому аккуратно подводил.

– Там есть просто невероятная находка с биркой от платья. Она ее еще как серьгу в ухо вдевает. Мелочь, а такая важная в образе.

– Да, это как раз сама Таня и предложила. Что касается актеров старшего поколения: Татьяны Владимировны и Гены (артисты Татьяна Самарина и Геннадий Алимпиев. Прим.авт.), хочу сказать, что с Геной работать – большой подарок, конечно. Мне хотелось своровать у него каждую фразу, которую он говорил (смеется). Он очень точный. Как мне кажется, это и отличает хорошего актера от плохого. Гена, конечно, мастер, тут даже не поспоришь. И у Татьяны Владимировны, и у него в образе – все очень правильно соблюдено, сколько надо, ни больше ни меньше. Поэтому мне было очень ценно поработать с этими людьми. И с Аней Саклаковой, которая исполнила роль Аглаи, оказалось приятно работать. Она еще только начинает в профессии, нарабатывает мастерство.


– Если в целом поговорить о твоих ролях и персонажах, есть у тебя какой-то любимый твой образ? И кого интереснее играть: положительного или отрицательного героя?

– Мне часто задают этот вопрос, и я не знаю, как на него ответить. Честно: мне нравится играть отрицательных персонажей, я люблю их воплощать. Я люблю Билли Миллигана своего, например, или Бормана. Вот Алекса из «Заводного апельсина» я бы не назвал именно отрицательным персонажем, но это отдельный большой разговор. После «Миллигана» мне даже писали, мол, ты отвратительный человек и полная сволочь. Но у меня есть и Чарли Гордон, и Костя Треплев, и спектакль «Ч/б», где я воплощаю Рубена Гальего.

– Просто существует устоявшееся среди артистов мнение, что отрицательного персонажа интереснее играть: можно разгуляться вволю в продумывании образа и мотивации. Зато положительного обычно больше любят. И артист словно бы вынужден делать выбор: ярче проявить себя профессионально или купаться в лучах любви и славы.

– Всех моих отрицательных персонажей очень любят зрители. Возможно, в них есть особое обаяние (смеется). Но в целом мне довольно сложно ответить на такой вопрос. Хотя замечаю, что в последнее время меня склоняют как раз к отрицательным ролям. Потихоньку перехожу на сторону зла (улыбается).

– Беседа наша близится к финалу, поэтому хочется озвучить какие-то твои творческие планы. Кого бы еще хотелось сыграть, например? Или, допустим, хочется самому развиваться в режиссуре?

– Мой опыт в режиссуре пока не очень активный, и я пока не особо собираюсь в ней развиваться. В моей практике, как правило, были моноспектакли. Я их когда-то делал, чтобы обеспечить себя работой в достаточном количестве. Принимал участие в особом фестивале коротких моноспектаклей чуть ли не пять лет подряд. Это было в моей жизни, это подарило особый опыт и практику. Еще у меня есть спектакль, который я очень ценю и который я хочу развивать дальше, посвященный теме подростковых суицидов. Он чертовски сейчас актуален, на самом деле. Есть вещи, о которых сейчас надо говорить в рамках театра как социального проекта. Я очень надеюсь эту свою работу довести до ума. Если же говорить про своеобразную роль мечты… Когда мне задают этот вопрос, я всегда честно отвечаю, что хочу сыграть Хлестакова в «Ревизоре». И он, опять же, так актуален в наши дни. Но важнее даже, не кого я хочу сыграть, а с кем я хочу работать. Не так принципиальна роль, как режиссер и партнеры. К счастью, есть те, кому я в этом смысле доверяю: Петя, Дима Крестьянкин, Игорь Сергеев, Варя Светлова, Каганович, конечно же. Правда, некоторые близкие мне по духу режиссеры уехали, и это не может не расстраивать.

С Александром Худяковым беседовала Марина Константинова, специально для Musecube.
Фотографии Елены Карповой.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.