Театр «Приют комедианта» заполучил в свой репертуар настоящую большую удачу – спектакль Петра Шерешевского «Идиот». Постановка уже стала заметным событием, и интерес к ней только растет. По этому случаю Марина Константинова взяла интервью у артиста Ильи Деля,  исполнителя главной роли Льва Мышкина. О подступах к долгожданной роли, внутренней атмосфере во время репетиций и идейном наполнении постановки – в свежем материале.

– В основе нашей беседы будет лежать премьера «Идиота» в «Приюте комедианта». Разговоры вокруг спектакля не утихают, а лишь набирают обороты. Вам выпало воплотить центральный образ Льва Мышкина. Каково было входить в эту роль, о которой традиционно мечтают едва ли не все артисты? Кроме того, известно, что вы очень давно мечтали сыграть Мышкина. Не было ли какого-то диссонанса от того, что постановка Петра Шерешевского осовременивала классический сюжет?

– Да, действительно было уже немало мыслей на тему данной  роли и персонажа, предпринимались попытки репетировать с другими режиссерами, и не раз я говорил о том, что это какой-то гештальт, который надо закрыть. Я многое на эту работу эмоционально поставил внутри себя, но, к сожалению, она не случилась. Образовалась некая пустота. Поэтому Мышкин часто возникал у меня в разговорах, в том числе и с коллегами.

– То есть дело не только в том, что это такая великая роль, своеобразный архетип? Или просто все одно к одному совпало?

  Возможно, моя роль тогда не случилась, потому что я испытывал какую-то колоссальную ответственность. Потому что это же …оооо… Мышкин, положительно-прекрасный человек, некое божество, нечто оторванное от земли! Поэтому, конечно, было очень много непонимания, как к этому вообще подступиться. Ответственность за образ невероятно мешала и в какой-то момент просто перевесила, пересилила адекватную работу над персонажем. От меня постоянно требовалось что-то такое… куда-то мне просто улететь было нужно как актеру, чтобы как-то к этому подойти… Диссонанс все усиливался, и в итоге ничего не случилось. Но вот примерно год назад начались какие-то такие аккуратные разговоры о том, что Петр Юрьевич (Петр Шерешевский, режиссер, автор спектакля «Идиот». Прим. авт.) ставит именно «Идиота».

– То есть вы с ним не были до этого знакомы, не пересекались?

  Один раз мы с ним встречались на кинопробах, но это было очень давно. То есть как-то знали друг про друга, здоровались. Более того, я не видел ни одного его спектакля. И вот вдруг все настойчивее стало звучать про будущего «Идиота», мне делали намеки, мол, может, ты как раз и будешь Мышкиным или Рогожиным. То есть на протяжении года я об этом думал, где-то внутри у меня звенело и напоминало о себе. В итоге каким-то образом так сложились карты, что мне достается Мышкин. И я, конечно, такой «Ваааау!». Прихожу на первую репетицию… И это просто чудо, когда мы сразу все сговорились, что мне в дальнейшем невероятно помогло в работе. Мы с Петром Юрьевичем исключили какую-либо ответственность по поводу того, что это какой-то персонаж, до которого невозможно дотянуться. Мы вместе сошлись на той мысли, что это,  прежде всего, человек. И мы ни в коем случае не брали всякие метафизические вещи. Для нас  важен человек: знакомый, близкий. Собственно, работы как таковой над персонажем у меня и не было. Вообще, надо сказать, наши репетиции чудесным образом происходили. Были уже разработаны некие заготовки, готов особый мир, который нам предложили. И случилось абсолютное совпадение. И то, что история оказалась переписана на современный лад, для меня оказалось важным – мне это очень помогло. Все-таки при чтении текста самого Достоевского мы сейчас ощущаем некоторый диссонанс.

– Характерно, что мое утро сегодня началось с очередного острого спора в комментариях на тему «зачем осовременивать великую классику и надевать на Гамлета джинсы?». Мне эта позиция всегда казалась крайне странной, ведь как раз осовременивание и подчеркивает актуальность классики.  Для меня, например, это очевидно. Вопрос-то лишь в том, чтобы сделать это талантливо и умно. Плохой спектакль можно сделать и в типичных декорациях, и в костюмах с кринолином.

– Ой, у нас с Басилашвили в свое время была очень сильная зарубка, он до сих пор не отпускает это, вспоминает постоянно. Не может он мне простить моего Соленого (Соленый Василий Васильевич – персонаж пьесы Чехова «Три сестры». Прим. авт.) с синим ирокезом! (смеется). Но вот у меня он такой – и все тут. Не надо ничего объяснять. Я его таким вижу, потому что он рождается через меня. И нет разницы, какая здесь внешняя обертка. Что касается нашего «Идиота», у меня нет ни единого момента, где бы что-то не сошлось с Достоевским. Нет никакой надуманности или натянутости. Наоборот, вот это вот обострение, когда мы уменьшили количество персонажей, завязали чуть-чуть другие связи – мне это дало возможность внутренне переживать это более активно, сегодняшним днем.

– У меня на протяжении всего просмотра были ассоциации с культовым фильмом «Даун Хаус», который я бесконечно обожаю. В свое время и ему крепко досталось от столь вольного обращения с классиком. Чуть ранее мы затронули тему зазора между языком Достоевского и нашим временем. Но тут же хочется в противовес вспомнить спектакль Богомолова «Преступление и наказание», где вы играете Мармеладова и где текст практически неизменен. И внезапно он как-то так ясно и легко изложен, что все становится понятно, никаких препятствий нет. И все-таки: устарел Достоевский или нет?

– Нет, конечно же, нет. Когда я работал над Днем Достоевского, собственно, мы брали монологи Раскольникова, ничего не меняя. Хотя при этом все выглядело, на мой взгляд, вполне современно и соответствовало каким-то нынешним переживаниям нашим. Наверное, все же не стоит сравнивать спектакли «Преступление и наказание» и «Идиот» – там все же разные подходы. Работа с Богомоловым как раз и заключалась в том, что мы в течении месяца просто сидели за столом и учились говорить по-русски и доставать из текста мысль.

– Это все потому, что Богомолов филолог изначально, и спектакли его текстоцентричны.

– Да-да, верно.  И мы ни разу за время репетиций не встали, только сидели и читали. И это был колоссальнейший опыт для меня, когда артисты так делают! И оказывается, у меня была куча проблем  в смысле интонацией, ударений, пауз.

– Мне кажется, это потрясающе.

– А вот в случае с «Идиотом» получилась совсем другая история, и у меня, повторюсь, не возникло ни единого противоречия  с обновленным, заново рассказанным текстом. Вообще с Петром Юрьевичем удивительно – мы встретились, и вдруг возникло какое-то невероятное волшебство!

– А все так про него говорят, кстати. Еще интересно, что Шерешевский – сторонник того, чтобы актеры непрестанно предлагали что-то свое. Вот лично вы, Илья Дель, что привнесли своего в работу, в образ?

– Мы сходились во всем, очень доверительно общались. Но все же я бы не обобщал на глобальном уровне, что вот мы тут все такие соавторы. Это тоже уникальная черта режиссера, когда ты как актер вдруг чувствуешь, что вот ну молодец ты! Так надо уметь – создать подобного рода атмосферу, внутренний климат, репетиции внутри компании. Все равно же изначально уже был предложен некий мир, обозначена определенная схема.  И ты когда в это попадаешь, то находишься в заданной структуре и начинаешь фантазировать внутри.

– Иными словами, принимаешь правила игры на конкретную историю?

– Да. То есть это не так, что вот мы встретились, и каждый что-то там свое наваливает. Не мозговой штурм, короче говоря. Были, конечно, и такие вопросы, которые решались совместно: например из того, что касается времени действия. Долго мы искали эту точку, прикладывали разные внешние обстоятельства, новостную повестку. Очевидно, что, скажем, пандемия повлияла на всех нас невероятно сильно, и она могла бы задавать контекст. Или, например, мы думали привязать сюжет к 2018 году, когда у нас чемпионат мира по футболу проходил, как все было хорошо… Долго размышляли, говорили, предлагали какие-то свои личные жизненные обстоятельства.

– Но в итоге все пришли к актуальной повестке сегодняшнего дня…

– В любом случае, любой актуальный контекст дает тебе хороший актерский переживательный материал, который обязательно будет зрим со сцены, понимаете?

– В спектакле звучат стихи и тексты Александра Дельфинова, Динары Расулаевой, Елизаветы Савиной, удивительно естественным образом попадая в ткань повествования. Как этот материал попал в спектакль, кто предложил его?

– Вот это изначально как раз принес Петр Юрьевич, показал мне строки Дельфинова. Я сразу такой: «О, класс, кайф!». А потом мы стали смотреть его программу на Ютьюбе, которая называется «Я псих», где он очень много рассказывает про разные состояния, про свои диагнозы, как вообще он живет…

– То есть он тоже, как и ваш герой, имеет ментальные проблемы?

– Да-да-да, он человек с прямо вот психиатрическими диагнозами, причем серьезными и многолетними, лечится. И из этого канала на меня просто бездна информации обрушилась, я ее черпал и предлагал своему Мышкину.

– Немного наивный, быть может, но важный вопрос: для вас лично Мышкин – кто он? Трактовок его образа немало: для кого-то он блаженный, для кого-то жертва обстоятельств ну и так далее.

– Видите ли, там много уровней. Мне вот после премьеры достаточно писали отзывов. В том числе отклики были и от людей с реальными диагнозами, и вот они удивлялись, как у меня вышло столь точное попадание.

– Ого. А не было такого вот мороза по коже?

– Нет. Испытываешь удовлетворение, конечно. Было бы странно изображать человека с диагнозами, а в это бы никто не верил.

– Но тут опасный деликатный момент. Мы сейчас живем в такое время, когда наряду с важной и полезной переоценкой ряда ценностей, отказа от неправильных традиций и стереотипов, многие видят как минимум оскорбления всего и вся абсолютно везде. Даже там, где их и в помине нет. Наверняка кто-то бы высказался, что этот спектакль обесценивает ментальные проблемы и заболевания.

– Ох, да. Ты никогда не знаешь, откуда и за что тебе прилетит. И внутри тебя постепенно развиваются… некие такие…тоже диагнозы. Просто когда тебя внутри бросает от невероятной печали до столь же невероятной радости, из состояния ужаса к мысли, что все-таки надо жить – это нечто практически уже биполярное. Такие эмоциональные качели, конечно, опустошают. Поэтому когда говоришь о диагнозах, надо все-таки понимать, что границы уже размыты. Столько в нас всего этого навалом…

– Я прекрасно понимаю, о чем вы.

– Так вот, про Мышкина! (смеется). Возвращаясь к нему и ответу на вопрос «Кто он?». Во-первых, конечно, человек с явной психиатрией, затем поэт. Эмигрант, который возвращается на родину. Для меня, пожалуй, ближе всего его поэтическая составляющая.

– Да, он такой вот действительно нравственный камертон, тонко улавливающий суть других людей.

– Мне еще очень нравится, что в его образе все же нет такого, знаете, морализаторства. Он никого здесь не пытается наставить на путь истинный. Сейчас мы лишены возможности много и прямо говорить, это заставляет тебя закрываться от реальности, и в какой-то момент ты просто начинаешь ее созерцать. А внутри тебя что-то копится, варится… Выходов для твоих эмоций осталось очень мало, к сожалению. И вот, наверное, Мышкин именно таким и получился: внутренняя рефлексия и мое существование в этой реальности. Пришлось даже немного убавиться вообще (улыбается). Вот и Мышкин оказался у меня таким созерцающим, чуть-чуть отстраненным, наблюдающим за тем, что происходит.

– На самом деле, у меня всегда было такое ощущение, что пункт с душевной болезнью Мышкина слишком уж преувеличен. Мне он казался тонким ранимым человеком – и все. И во многом это мое восприятие связано с буквальным переводом слова «идиот», с его этимологией. Как известно, изначально «идиот» – это человек, не принимающий участия в общественной жизни. Тот самый пресловутый человек «вне политики». Как  вам такая трактовка, насколько она применима к персонажу Достоевского? Кстати, как лично вы относитесь к аполитичным людям?

– Мне кажется, Мышкин действительно не занимает какую-то откровенную идейную позицию у нас в спектакле, ее там просто нет.

– Но если вспомнить их спор о религии с Рогожиным, он все же имеет четкое мнение, высказывает позицию, в том числе и выходящую за рамки теологии.

– Это просто кажется так, что эта линия связана с какой-то актуальной определенной позицией. Но я думаю, что мысли и переживания Мышкина на самом деле находится на ином уровне. Он в этой истории не решает подобного рода вопросы.

– Вот! Это очень важная мысль. Иногда аполитичность – не глупость и не трусость, а просто некий отдельный недосягаемый уровень восприятия реальности.

– Да-да, верно. Такой человек обитает как бы в ином пространстве. Бывает, конечно, когда за аполитичностью скрывается и хитрость, и желание выслужиться – я такое замечаю. Подобного рода люди у меня уважения не вызывают. А у кого-то это реально просто особое существование в иной системе координат, такая вот данность.

– А как же классическое: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»?

– Ну, я не берусь тут говорить за всех людей, за их идеи. Впрочем, я и не должен этого делать. Важно одно: нельзя терять сочувствие, понимаете? Нужно оставаться людьми. Это важно. А когда ты вдруг понимаешь, что многие из твоего близкого окружения оказались самыми что ни на есть людоедами… Это самое страшное. Вот с таким я не готов мириться.

– Давайте теперь уже о хорошем: о ваших коллегах и партнерах по спектаклю. Как складывалась ваша совместная работа?

– У меня уже есть какой-то определенный профессиональный опыт участия в различных проектах, встреч с разными артистами. В данном случае вся компания была мне незнакома, мы пересеклись впервые. Это оказалось очень интересно, потому что ты каждого человека изучаешь и открываешь для себя. Петр Юрьевич создал чудеснейшую атмосферу, просто-таки магический климат и на самих репетициях, и внутри нашей компании. Совершенно какой-то свой воздух возникал, когда мы все общались! Не было каких-то конфликтов, даже просто повышения голоса. Соответственно, отношения с партнерами сложились прекраснейшие. После премьеры я абсолютно искренне говорил, что испытываю настоящую любовь к каждому. Что касается Антона (Антон Падерин – исполнитель роли Парфена Рогожина. Прим. авт.), мы с ним давно знакомы, где-то встречались, но не в творческом отношении. Раньше достаточно часто виделись, пересекались, гуляли… И в работе совместной не возникло никаких проблем. Антон, помимо того, что он прекраснейший актер, замечательный человек. И наши вот эти линии: человеческая и творческая, не мешали друг другу. Мы с ним и сейчас постоянно на связи, обсуждаем разные события из жизни и профессионального круга. Мне кажется, его пример – удивительное попадание личности в роль. Если говорить о Саше (Александр Худяков – исполнитель роли Гани. Прим. авт.), то это какой-то фантастический человек, который порой каждый день играет спектакли, а то и сразу два. Я не понимаю вообще, как он успевает в принципе жить и делать еще новые работы. Абсолютный талант, конечно. Я представляю, в какой профессиональной форме он находится! Есть ощущение, что он сыграет все что угодно, любую роль мирового репертуара.  С Таней (Татьяна Ишматова – исполнительница роли Насти. Прим. авт.) у нас какие-то серьезные душевные общие ниточки завязались. Сначала мы общались с ней достаточно отстраненно, а потом в какой-то момент перешли на весьма доверительный уровень, могли поделиться накопившимися проблемами. Я понимаю, какой огромной души этот человек, и как там тоже все непросто внутри.

– Мой самый любимый момент в спектакле, пиковый такой: когда в шавермочной Рогожин снимает с Насти обувь и страстно целует ногу, а Мышкин затем аккуратно так обувает ее. И у Насти совершенно невероятно меняется выражение лица!

– О, мы долго мучились с этой сценой! Пожалуй, она была самая сложная, мы пробовали миллион разных вариантов! И это получилось уже последнее такое решение, Петр Юрьевич сам и предложил. Собственно, про Таню если дальше говорить: она совершенно удивительная актриса! Сцена с ее монологом на дне рождения каждый раз меня до мурашек пробирает, честно. Я стою на сцене, смотрю на нее, понимаю, как много она туда и личного своего бэкграунда привносит, как все это зримо, ощутимо… И что это идеально накладывается на мое непосредственное понимание образа Настасьи Филипповны. В общем, я восхищен Танюшкой, рад нашему знакомству.  Гену (Геннадий Алимпиев – исполнитель роли Ивана Федоровича Епанчина. Прим. авт.) я знаю давно, мы пересекались на Дне Достоевского, опять же. Гена удивительной души человек! Я помню, шли мы вот как раз после Дня Достоевского, выпили  немного, гуляли неторопливо, у меня с собой был небольшой барабан в чехле. И вдруг у чехла оторвались лямки,  и нести стало  неудобно, а Гена вдруг достает откуда-то нитки, иголки, начинает прямо на улице чинить-пришивать… И вообще он кладезь театрального опыта, знает множество историй. Татьяна Владимировна (Татьяна Самарина – исполнительница роли Елизаветы Прокофьевны Епанчиной. Прим. авт.) – просто замечательный душевный человек! У меня возникли тогда разного рода трудности, и она была готова оказать любую помощь: денег одолжить, например. Как мама заботилась. Она окутывала нашу компанию любовью: всегда приносила что-то вкусненькое, делала кофе, заваривала чай…

– Они в спектакле невероятно воплощают устоявшиеся такие типажи: батя и мамочка.

– Это надо добавить к прочим талантам Петра Юрьевича. Он потрясающе точен при кастинге. И я вижу, как они, находясь на сцене, абсолютно на своих местах. Поэтому это все так и дышит, и выглядит. Для меня это максимально убедительно. И про Аню Саклакову (Анна Саклакова – исполнительница роли Аглаи. Прим.авт.) я тоже хочу сказать.. Молодая, прекраснейшая, очень красивая девушка с большой внутренней мощью, огромным потенциалом. Мы долго бились за какую-то нашу совместную линию, но не хватило все же времени и убедительности.

– Вернемся к сути и смыслу постановки.  Можно ли сказать, что этот спектакль – про тотальную нелюбовь?

– Наверное, можно. Я просто стараюсь не заключать в какой-то одной фразе весь смысл. Но в том числе и так допустимо сказать, да.

– Есть ощущение, кстати, что мы недооцениваем губительную силу нелюбви. А ведь из нее вырастают страшнейшие вещи: недоверие, равнодушие.

– Мне кажется, это такие проблемы глубокого ментального характера, они явно не за пару лет формируются. Почему мы живем по принципу «каждый сам за себя»?

– Просто наше общество давно и глубоко травмировано.

– Да, причем целыми поколениями. И своего ребенка я стараюсь воспитывать в атмосфере тотальной любви. Это единственное условие нашей жизни, собственно, самого родительства. Но то, о чем вы говорите, такие серьезные вопросы, мучающие и меня. Когда я наблюдаю то, что происходит в обществе, невольно начинаю внутренне напрягаться, конечно. Но все же мой круг общения, моя профессия, люди, с которыми я встречаюсь, сохраняют какую-то адекватность.

– Предлагаю немного пофантазировать. Можно ли представить в теории, что такие люди, как Настасья и Мышкин, остаются вместе, становятся парой? Ведь он же первый, кто ее полюбил и принял как человека.

– Ну, вообще… Возможно, конечно, все. Я такой человек, который еще сам с собой не разобрался, не сформулировал четкое мнение на вопрос любовных отношений. Поэтому вот так сразу сказать сложно. В теории я понимаю, что это возможно. Только вот вряд ли это будет крепкий союз на всю жизнь. Он может каким-то пламенем разгореться, но ненадолго. Наскучит ей это быстро.

– Предлагаю закончить на слегка предсказуемом вопросе: что вы открыли в себе нового после работы над Мышкиным?

Открыть в себе новое – это не всегда приобретение, иногда это потери. Репетиции начались в мае на месяц, а продолжились в сентябре. С тех пор много чего произошло, и все стало другим. И это совпало с работой над ролью Мышкина. Многое пришлось передумать. Мне кажется, я стал старше или постарел, что ли, но я расстался со многими иллюзиями вообще в жизни, да и в личной тоже. То, что казалось незначительным, вдруг стало дорогим и незаменимым, а что — то хочется забыть и не вспоминать. Вот такая ситуация. В общем, можно сказать, изменилась вся жизнь в целом. Капитально, колоссально. Так, как было прежде – не будет. При этом я остаюсь собой.

С Ильей Делем беседовала Марина Константинова, специально для Musecube.
Фотографии Елены Карповой.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.